Серега склонялся к предложению Машега. Чужой народ, хузары, не вызывали у него таких опасений, как у Устаха. Серега ведь и сам был совсем недавно – чужой. И Машегу он доверял. И главное, до донского устья, во-первых, ближе, чем до Днепра, во-вторых, нет опасности наткнуться на тех, кто идет по варяжскому следу. Чуял он: не одни лишь печенеги Албатана висят на хвосте. Еще кто-то есть. Это – как пристальный взгляд со спины. Не видишь – кто, но затылком чувствуешь: смотрит.
– К Дону идем, – сказал Духарев, поглядел на друга; станет возражать?
Устах кивнул. Ему тоже были видны преимущества «хузарского» варианта.
Пока старшие совещались, Понятко искал собачонку. Не нашел, хотя и привлек к поискам десяток таганских пацанят. Плохо. И без собачки плохо, и примета нехорошая. Пацанята тут же предложили ему подыскать подходящего пса, но Понятко покачал головой. Хорошего сторожа специально натаскивать надо. Иной раз полгода уйдет, пока выучишь. Да и то не всякого щенка.
Провожать варягов вышли едва ли не все жители Тагана – человек двести. Духаревские «невесты» липли к стременам: глаза блестят влагой, на шейках блестит подаренное «женихом» серебро. Серебро, впрочем, блестело не только на них. Остальные варяги тоже не поскупились: отдарились за ласку. И провожали их чуть ли не со слезами.
Только у стремени Элды никто не ронял слез. Не было у нурманки друзей-подруг среди горожан. Ее друзья-воины и муж-богатырь вчера истаяли дымом в светлом небе.
Нурманка сидела в седле прямо, глядела надменно, пряча за гордостью горечь. Она, единственная, парилась в доспехах, но терпела и жару, пот и зуд ради грозного высокомерия.
Наконец тронулись. Сергей напомнил еще раз, на прощанье: уходите, люди! Застанут печенеги – будет беда!
Духарев послал Понятку вперед: на всякий случай. Сам ехал впереди с Машегом.
Устах и Гололоб гнали вьючных.
Миновали желтые поля, где местные выращивали сурожь – рожь пополам с пшеницей. Более неприхотливая рожь поднималась над пшеницей, оберегала ее от зноя. Сурожь тут возделывали повсеместно. Надо полагать, и море звали Сурожским из-за этого.
Элда некоторое время ехала в стороне, потом пристроилась слева от Духарева.
– Броню сними, – сказал ей Сергей. – Жарко сегодня. Успеешь облачиться, если что.
Нурманка фыркнула. Однако минуток через сорок решилась: взялась снимать панцырь, но запуталась в ремнях и едва не свалилась с лошади. Машег тут же оказался рядом, поддержал, помог разоблачиться. Сам он был в одной лишь свободной рубахе из тускло-серого шелка. А вот нижняя рубаха Элды под стеганой поддевкой промокла насквозь и липла к роскошному, по крайней мере, с точки зрения хузарина, телу. Но Машег воздержался от комплиментов фигуре нурманки, предусмотрительно похвалил лишь качество ее панцыря. Похвала была принята благосклонно, хузарин и нурманка поехали рядом. Духарев поглядывал на них и тихо радовался. С женщинами, подобными Элде, он не любил строить долговременных отношений. Проблем больше, чем удовольствия. А просто перепихнуться и забыть… Нехорошо выйдет. Все-таки он обещал Халли присмотреть за его женой. Вряд ли нурман вкладывал в понятие «позаботиться» мимолетную связь. А стоит только дать повод и… Нет уж, пусть нурманской красавицей занимается Машег. В том, что хузарин сумеет очаровать Элду, Духарев не сомневался. Вообще-то, у хузар рожи примерно как у печенегов: плоские, скуластые, будто блюдца, вылепленные не шибко умелым гончаром. Но белые хузары – дело иное. Их предки веками брали в жены лучших красавиц, мадьярок, славянок, ромеек, арабок. Потому-то у смуглого Машега глаза серые, а кость хоть и тонкая, да крепкая, как у арабского коня. Ростом не очень, зато аристократически красив, куда красивей лицом, чем сам Серега.
Пересекли русло маленькой речушки. Воды в ней было – хомячку по пояс, но по берегам весело зеленели деревца, и трава поднималась выше и гуще, чем в открытой степи, поскольку дождя не было давненько – и не предвиделось, судя по безоблачному небу.
Духарев поглядел на это самое небо, прикинул время, скомандовал:
– Привал!
Коней расседлывать не стали: мало ли? Зато сами с удовольствием избавились от военной «сбруи».
Серега скинул сапожки и с кайфом прошелся по желтоватой водичке. Подумал: не окунуться ли? Что за жизнь такая: вчера только мылся, а сегодня опять – как запаренная лошадь! Хотя это, вероятно, дело привычки. Вон, те же печенеги вообще не моются. Разве что случайно: например, во время переправы.
Тут Духарев услышал рядом с собой плеск, обернулся и… обнаружил Элду. В первозданной красе дочери Евы. И вынужден был признать, что сложена нурманка – как надо. Никаких культуристских мужеподобных мышц. Отличная спортивная фигурка: плоский живот, тонкая талия, округлые бедра, ноги вполне приличной длины. И бюст тоже приличный – упругость даже глазами чувствуется. Если к этому прибавить белокурые пушистые волосы и синие глаза…
– Чего уставился? – не без вызова спросила Элда. – Нравлюсь?
– Да как тебе сказать… – промямлил Духарев.
Вот вчера зрелище обнаженной женщины вскипятило Серегины гормоны – не удержался бы… А после прошлой ночи… Не то чтобы совсем ничего, но существенно полегче.
Нурманка явно ожидала более эмоциональной реакции: фыркнула презрительно, опустилась на корточки, придерживая косу левой рукой, и шумно помочилась.
Духарев сделал вид, что не заметил.
«Ползет шифер у бабы, – подумал он. – И есть от чего».
На песочек рядышком неожиданно спрыгнул Машег.
Элда от неожиданности ахнула, рефлекторно прикрылась руками… и тут же густо покраснела.
– Дурень! – бросила она Машегу, опуская руки.
Стыдилась она явно не наготы, а того, что отреагировала по-бабьи, а не по-воински.
«Да, – подумал Духарев. – Хоть и учил ее отец – а недоучил».
Любой сопливый отрок на ее месте, испугавшись, не прикрываться бы стал, а к оружию дернулся.
– Ax! – проговорил Машег, обольстительно улыбаясь. – Никогда не видел кожу столь дивной белизны! Позволишь ли ты, подобная прекрасной валькирии, скромному воину окунуться в омывшие тебя воды и смыть пот с измученного тела?
– Мойся, – проворчала нурманка. – Река общая.
– Благодарю! – Машег начал проворно раздеваться, а Духарев, пряча усмешку, полез на берег.
Если уж правоверный хузарин назвал валькирий прекрасными, а не бесами и суккубами, как обычно, значит, он всерьез положил на нурманку глаз.
Уже поднявшись на берег, Духарев услыхал звонкий голос Элды.
Духарев еще раз усмехнулся и принялся натягивать сапоги.
«Что-то Понятко не возвращается, – подумал он. – Уж пора бы».
Устах и Гололоб развьючивали коней.
– Место хорошее. Пускай отдохнут, – сказал Сереге его друг. – После нагоним, когда жара спадет.
– Добро, – не стал спорить Духарев.
Место и впрямь было неплохое.
А вот внешний вид Гололоба Духареву не понравился. Рана у гридня пустяковая, но крови он вчера потерял порядочно, и даже загар его не мог скрыть бледности.
– Сядь, отдохни! – велел ему Сергей и сам взялся помогать Устаху.
– Слышь, Серегей, ты кабаньи следы в грязи видел? – спросил синеусый варяг.
– Видел, – подтвердил Духарев. – А что?
– Добыть надо молодого кабанчика. Сделаешь?
– Запросто.
Здешнее зверье людей не очень-то боялось.
– Только зачем? У нас же полно мяса. Да и Машег вепрятины не ест.
– Печенка нужна. Гололобу. Лучше, конечно, медвежья, но и свиная сойдет.
«Точно!» – подумал Сергей.
Как он сам не сообразил.
– Сделаю, – пообещал он. – Только Понятку дождусь.
И сел точить меч.
Он как раз успел довести дело до конца, когда прискакал Понятко. И только глянув на него, Серега сразу понял, что охоту придется отложить.
– Ну, что там? – не ожидая ничего хорошего, осведомился Духарев.
– Орда! – выдохнул Понятко. – Орда идет!
Глава тридцать втораяХан Албатан
Всадники Албатана ворвались в Таган через четыре часа после того, как уехали варяги. Почти все уцелевшие жители успели покинуть городок. На рыбачьих лодочках, на всем, что хоть как-то держалось на воде. Главное – пересидеть. Большой варяг сказал: степняки придут, но вскорости уйдут. Не бойтесь!
Не встретив сопротивления, печенеги рассыпались по улочкам, пронеслись вихрем по городку и встретились на площади у обгорелой башни, где и обнаружили аккуратно уложенные трупы сородичей из передового отряда.
Здесь же, на площади, парились на солнцепеке несколько таганских дедов во главе с Мачаром.
На выцветшей рубахе старосты солнцем горела золотая бляха.
Печенеги завертелись вокруг стариков бешеной каруселью… Но не тронули. Ждали хана.
Албатан подъехал, мрачный и злой. Он видел, что город покинут. Он видел, что его воинов побили. Видел он и погребальные пепелища. Ему подали кусок пергамента, взятый с груди убитого печенега. На пергаменте, кровью, был нарисован ухмыляющийся конный варяг. Варяг гнал кнутом маленьких человечков верхом на собаках. В человечках без труда можно было признать печенегов. Под рисунком имелась и надпись, но Албатан не умел читать. И никто из его воинов – тоже.
Албатан швырнул пергамент под копыта коня, подъехал вплотную к седобородому таганцу, поддел кончиком сабли золотую бляху, поглядел сверху на старика. У того лоб блестел от пота, но сам он не дрогнул.
Албатану это понравилось. Ему захотелось содрать со старика кожу. Медленно. Чтобы узнать, насколько тот терпелив.
– Варяги? Давно? – спросил хан на языке булгар, который понимали и славяне, и угры, и даже хузары.
– С рассветом, – хрипло ответил староста.
– Куда?
– Туда! – показал Мачар.
– Сколько их?
Старик показал шесть пальцев.
Мачар мог бы обмануть, но высокий варяг велел ему говорить только правду.
Албатан поглядел на остовы сгоревших кораблей, потом дальше, на синюю плоскость моря. Зоркие глаза его, конечно, видели россыпь лодочек вдали. Но кони по воде не поскачут. Можно сжечь город, да что толку? А шарить по дворам некогда. Варяги уйдут.