Механик-водитель, видевший из своего маленького люка-окошка только зеленую лужайку, ощутил вдруг мощнейшую волну очень знакомого запаха.
Он стремительно оглянулся, греша на командира, заряжающего и неискоренимую дедовщину.
Но «стариков» давно уж след простыл. Дедовщиной тут и не пахло. Пахло гораздо отвратнее.
«Неладно!» – подумал механик-водитель, чувствуя, что танк стал как бы тонуть посреди веселой, ярко-зеленой лужайки – тонуть едва заметно, очень медленно, но весьма брутально, как «Титаник», с заметным дифферентом на нос.
Зафиксировав газ, чтобы сохранить динамику машины и понять, что происходит, механик-водитель выскочил на броню через верхний башенный люк.
И обалдел.
Танк, что называется, рыл копытами, вышвыривая назад из-под гусениц два могучих фонтана, состоящих из какой-то плохо проваренной, жидкой, темно-коричневой овсянки с обильным вкраплением иссиня-черных ягод гигантского, циклопического чернослива вперемешку с изжеванными динозавром покрышками мячей для игры в регби.
Вонь в воздухе висела такая, что листья ближайших берез чернели и скукоживались на глазах, люди, стоящие на значительном удалении, загораживали лица ладонями и рукавами, как на пожаре.
– Прыгай! Прыгай, Мирон! – закричали водителю из далекой толпы наблюдателей.
– Разбегайся и прыгай!
– Где разбежаться-то?! Снимите меня!
– Надо снять его!
– Вперед прыгай! Сам! Никто тебя не снимет!
– Не вздумай назад сигануть! – гаркнул зампотех в мегафон.
– Если он все-таки прыгнет назад… – заметил начальник медсанчасти, доверительно склонившись к уху зампотеха, – его придется пристрелить…
– За что? – удивился зампотех.
– За что – потом сообразим, – ответил главный полковой медик. – Ты, главное, стреляй не мешкая. Не сможем мы его с брони снять!
– Да я сниму, ты что?! – решительно кивнул зампотех. – С трех выстрелов сниму. Из пистолета. Спорим на пиво?
Но в этот миг механик-водитель решился. Разбежавшись, насколько позволяла ситуация, он прыгнул вперед и, улетев метра на три, совершенно благополучно приземлился на не потревоженный никем и ничем дерн. Слой выдержал! Танкист остался цел, чист и невредим!
Толпа наблюдателей разразилась одобрительными возгласами, свистом и овациями.
Вертолет МЧС, вызванный Боковым, командиром полка, шел над лесом, вдоль трассы, слегка в стороне от нее.
Танк, материальную ценность, надо было спасать.
Этот внезапно образовавшийся рейс оказался очень полезен и Коптину, который сумел, договорившись с краевым начальством МЧС, «пристегнуть» вылет вертушки к своим целям.
Нужно было найти Астахова, а затем и Аверьянова. Дело должно было быть сделано, путь пройден до конца, а педаль вжата до коврика – Коптин свято соблюдал этот принцип и на службе, и в приватных делах.
Коптин повернулся к летчику:
– В морской форме, у трассы, должен стоять капитан первого ранга. – Он помолчал. – Все поломал, козлина штабная. И ведь что главное: всю жизнь, блин, из Управления кадрами носа он не высовывал. Но больше всех все знает. И спеси – полный пузырь!
– Ну, кадровик, а как же! Штабные крысы все знают лучше всех.
– А ты представь: ему с человеком договориться надо было, в непринужденной обстановке. Привлечь к интересному делу, к какому – неважно, но к хорошей, умной, я бы даже сказал приключенческой, работе, с потрясающими командировками, опасными, но прекрасными, разнообразными… А он за полчаса ухитрился до того договориться, что этот капитан, с которым он договаривался, из машины его высадил посреди шоссе и уехал! И вот такого козла мне Бог послал! – подытожил свое горестное повествование Коптин.
– Известное дело, – кивнул летчик. – Когда отделаться от дурака хотят, а придраться формально не к чему… Ну, что тогда делать? Кыш его от себя! А куда? Естественно, вверх, с повышением по службе.
– Точно! Потому-то наша макушка – без слез не взглянешь. Из обычной жизни, из реальных дел выдавливали остолопов, идиотов, говнюков и неумех вверх и довыдавливались до того, что наверху одни отбросы сгруппировались – как на подбор! Высшее руководство!
– Вы поосторожнее, товарищ полковник, все же переговоры в кабине пишутся…
– На «черный ящик»?
– Ага!
– Так его слушать будут, только если мы разобьемся.
– Ага!
– Ну, а тогда нам будет уже все равно.
– Не факт. У нас три года назад один вертолет разбился, но весь экипаж, хоть и в тяжелейшем состоянии, все без сознания, – переломы, черепно-мозговые, разрывы внутренних органов… Но довезли их. Все в коме, в реанимации, на аппаратах… Врачи борются за жизнь каждого… А из Управления безопасности полетов прилетели, «черные ящики» расшифровали, разговоры в кабине послушали и весь экипаж прямо в реанимации, на койках, добили. Аппараты искусственного кровообращения – раз! – вилки из сети – прочь! Шланги-капельницы выдернули прямо из вен: не нужны нам такие офицеры!
– Врешь ведь!
– Вру, – шмыгнув носом, признался летун. – Но история хорошо придумана, согласитесь? Правдоподобно…
– А на самом деле как было?
– На самом деле? – Пилот задумался.
– Не надо, Володь, не рассказывай, – попросил находившийся в кабине третий – угрюмый майор МЧС. – Не вороши.
– Не буду, – согласился пилот и отрицательно покачал головой: – Я тоже не хочу вспоминать…
Помолчали.
– Вон, – вдруг сказал пилот. – Глянь слева, не твой у шоссе кукует?
– Где?
– Впереди, на одиннадцать часов направление.
– Он самый.
– Сейчас посмотрим, чего он стоит, этот подполковник, – заметил молчаливый майор сзади.
– Полковник он, – поправил Коптин. – Чего задумали, мужики?
– Да не волнуйтесь, – успокоил летчик. – Старинный фокус.
– Цирк зажигает огни, – подтвердил майор.
Поняв, что вертолет пришел специально за ним, Астахов указал на поляну, находившуюся чуть в стороне от трассы, метрах в шестидесяти.
Пилот, поняв его жест, кивнул в ответ.
Через десять секунд вертолет уже висел над полянкой на высоте метров пятнадцати – двадцати.
– Садись! – махнул Астахов и запрыгал, демонстрируя, что поляна сухая, грунт прочен. – Не болото.
Пилот кивнул в ответ, подтверждая, что понял.
– Садись! – снова замахал руками и запрыгал Астахов, приглашая вертолет на посадку.
В ответ пилот сделал недоуменное лицо и пожал плечами:
– Не понял!
Астахов запрыгал вновь еще интенсивнее:
– Садись! Садись же, мать твою! Ну, дубье! Чего он ждет?! Только керосин зря жжет, сволочь!
Разумеется, прыгающий по поляне полковник не догадывался, что действия пилота вызваны вовсе не ожиданием чего-либо, а объясняются исключительно любовью экипажа вертолета и пассажиров к искусству.
– Да он танцор от бога! – заметил майор. – Хороший танцор! И ничто ему не мешает.
– Но все же далеко еще до совершенства, – согласился пилот. – Есть к чему стремиться. Видишь, как машет рукой, припрыгивая? Это, скорее, напоминает охотничий танец…
– Нет-нет! Это пляска шамана, – возразил Коптин. – Это он дождь на посевы вызывает.
– У меня, кстати, где-то в хвосте как раз для подобных случаев бубен был, – сообщил майор. – Может, кинуть ему? С бубном он лучше гляделся б.
– Да пусть так попляшет. И ведь что интересно: если ему сейчас флажки сигнальные кинуть, он ими семафорить начнет… А бывает, в точно такой ситуации, сделаешь сверху рожу поглупее, а потом сбросишь горн пионерский – тот, кто внизу, трубить начинает… Психология! Сплошная загадка.
– Да. Наука… У меня, кстати, кружки2 есть, деревянные, – знаешь, капусту квасить, накрывать? Кружок на капусту в бочку, а на него – груз… Купил здесь на рынке для тещи. Хорошие кружки2, дубовые. Бросим ему парочку, посмотрим, что он с ними делать станет?
– Не надо, – возразил летчик. – Горючего мало. Ты смотри, что делает…
Астахов, там внизу, замахал двумя руками, синхронно, словно взбивая пуховик метровой толщины, одновременно подпрыгивая на месте сразу на двух ногах.
– Болезнь. Болезнь Паркинсона.
– А на языке макарьевской ярмарки это называется «как дьякон козу полюбил».
– А двумя руками что машет, словно дирижирует?
– От рогов, от козла отбивается…
– Ну ладно, хватит, мужики, – решил пилот. – Концерт окончен. Аплодисменты!
Майор снял тормоз с электрической лебедки, стоящей рядом с ним, и тут же из открытого бокового люка вертолета начала выпускаться веревочная лестница.
Астахов, измотавшись от танцев в дым, поднялся по веревочной лестнице метров на десять, а затем замер, раскачиваясь из стороны в сторону.
– Ты прав: капраз твой не работник, нет… – кивнул эмчеэсовский майор Коптину.
– Все. Спекся! – констатировал летчик. – Висит, как пересохшие кальсоны на бельевой веревке: ширинка настежь, штрипки по ветру… Поднимай давай его! А то упадет, не дай бог!
В голове Астахова крутилось название старого американского фильма «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?».
Внезапно кто-то тихо ударил его чем-то большим и твердым по голове – по самой макушке. Астахов с трудом поднял голову и понял, что никто его не бил, – он сам ударился головой об днище вертолета. Астахов отлепил одну руку от лестницы и приложил ладонь к днищу: да, твердое. Вот и ушибся…
– Ты совсем очумел, блин столичный? – раздался громкий голос сверху. – Ты будешь брюхо щупать мне, а мы висеть, горючку палить? Ну-к, марш в кабину быстро!
– Тюлень в погонах какой-то… Первый раз такого вижу! Ну, что уставился и пасть раскрыл?
– Психиатру надо его показать. Как вы с такими служите? – подмигнул летчик Коптину.
– Приходится, – сокрушенно пожал плечами Коптин. – Приходится и доделывать, и исправлять… Давай мы сейчас на северо-восток, километров на пятнадцать, крючок сделаем, небольшой. Потому что тот самый лихой капитан Аверьянов, который его высадил, домой к себе, вероятнее всего, двинул. Темно-зеленый «опель».