Самым же колким, самым трудным было мое «обучение» у Шальмо: он не делился со мной никаким своим делом. Холодный, высокомерный и уничтожающе-язвительный, он всегда цепко ловил меня на любых ежедневных промахах и ошибках. Не было случая, чтобы мое слово оказывалось последним в перепалке. И то не были хлесткие, смешные, но всегда дружеские шутки Лидана. Робко пытаясь говорить с Шальмо без слов, я всякий раз натыкалась на глухую стену откровенного, намеренного злорадства. Он обрушил ледовую завесу между нами и в вещном мире – старательно избегал любых моих прикосновений, беседуя, никогда не вставал ближе чем на несколько локтей, а за столом бесполезно было даже просить его передать соль.
Я пробовала жаловаться Герцогу, но тот лишь загадочно улыбался и либо ничего не говорил, либо коротко напоминал мне, чтобы я слушала Шальмо, как шум дождя за окном. Однажды я, в едком щелоке злых слез, обегала весь замок, чтобы в очередной раз излить медару Эгану или хотя бы Сугэну свои горести, застала и того, и другого за игрой в шахматы в охотничьей зале, и Герцог сурово отчитал меня за нытье и велел раз и навсегда прекратить жаловаться. С тех пор я неусыпно следила за тем, чтобы наши с Шальмо встречи не случались вовсе. Мне с лихвой хватало того, что мы трижды в день виделись за трапезами – и того, что я думала о нем каждое свободное мгновенье.
Глава 2
Почти каждый вечер – а часто это означало глубокую ночь или предрассветное утро – я лихорадочно исписывала страницы в дневнике, и совсем скоро не осталось в нем ни одного чистого листа. Я поискала на полках у себя в комнате и писчей бумаги не обнаружила. Но помнила, что в мастерской у Райвы вдоволь эскизов и подмалевков, на которых еще столько свободного места, что из них получился бы отличный дневник. А уж переплести листы в книгу я сама сумею. И пусть на одной стороне каждой страницы будут чьи-то кляксы и штрихи – так даже красивее. Райву я нашла в цветнике – и затаилась, не в силах отвести глаз, желая разглядывать и не быть увиденной.
У Райвы длинные и совершенно седые волосы. Меня никогда не покидало чувство, что я знаю эту фею-художницу всю жизнь. Эти искристые зеленые глаза-леса. Эти ключицы, плечи, запястья – нет, такие никакая земная женщина не родит, не вылепит из себя. Казалось, когда она движется, ни одно травяное лезвие не затупляется – и не холодит ей стоп: нет ее легче.
– Здравствуй, Ирма.
Только Райва иногда обращалась ко мне на «ты». И всегда – столько в этом радости. Горестной почему-то.
– Добрый день, меда Райва. Как ваши цветы?
Краткое молчание. Райва никогда не отвечала сразу же, и вопрос повисал в воздухе, как нарисованное в книге яблоко, отделенное от ветки, но вечно парящее высоко над линией сносок и примечаний.
– Ничего не делают, но все у них есть, как видишь, малышка.
– Завидую им, – улыбнулась я в ответ.
Райва правилам разговоров не следовала – если тут, в замке, они хоть какие-нибудь были вообще. Продолжила выбирать из вазона с крокусами бурый пергамент отмерших листьев, нимало не заботясь о дальнейшем течении беседы.
Я знала, что вольна развлекать себя чем угодно: могу присесть с ней рядом и заняться ее делом, могу найти с чем повозиться в другом углу цветника, а могу просто устроиться в уголке и смотреть на нее. Но не в этот раз.
– Райва, у меня закончилась бумага. Вы не одолжите несколько листков из мастерской – ну, тех, что уже испачканы краской?
Молчание. А затем:
– Могла бы не спрашивать. Это и твоя мастерская. Бери что хочешь.
– Спасибо, меда Райва.
Я собралась было сразу же отправиться в замок и взяться за переплетную работу. И тут мне вспомнился давнишний совет Ануджны, но Райва зазвенела вешней птицей еще до того, как я успела собрать необходимые слова:
– Да, милая Ирма, расскажу тебе «свою историю», и нет в твоей просьбе никакого «нескромного любопытства». – Райва сыграла голосом слова, которые я хотела произнести. – Все в замке знают о твоем занятии.
Еще бы! Я так часто вертела в голове различные фразы, обороты, подыскивала верные слова, эпитеты к их жестам, чертам, повадкам, что наверняка было слышно даже сквозь стены. Поэтому я не удивилась и даже не очень смутилась. Вот она, школа Шальмо: мало что теперь может вышибить меня из седла.
– Ну да, – я вздохнула притворно-сокрушенно, – простите везде сующую свой нос Ирму.
– Тебя не за что прощать. И не говори о себе в третьем лице – имей смелость никогда не расставаться с собой.
Райва присела на пороге цветника и позвала меня устроиться рядом. Солнце близкого равноденствия облизывало мне щеки, возилось в сединах у Райвы. Крокусы слали нам ленивые волны беспечности, ветер забирался под веки. Мы молчали. А потом я услышала историю о том, как двадцать с чем-то лет назад…
…Куртуазного, немыслимо богатого и столь же провинциального герцога, фиона тьернана Фаралта (Восточный удел, очень далеко от наших мест) удостаивают огромной чести: приглашают на Летний королевский бал, ко двору Его Величества. Разумеется, в сопровождении прелестной молодой супруги, фионы нолы Лорны Фаралт.
Списком приглашенных ведает семеро дворецких – так он велик, слишком много высокородных королевских подданных нужно осенить монаршей благосклонностью. Но у семи нянек… И закрались в великий бальный список ошибки и неточности. Поэтому никто даже не обращает внимания и тем более не удивляется, что в бальной зале – совершенно никому не известный вельможа. На подъездной аллее дворецкий не посмел остановить неизвестного, не отмеченного в списках фиона, так прекрасен экипаж, столь безукоризненны манеры его хозяина. И столь сильна магия, солнечный морок, источаемый этим молодым, но таким не юным тьернаном.
Фиона нола Лорна, застенчивая и прекрасная, теряется в ослепительной роскоши королевского приема. Она не танцует, а комплименты впервые встреченных разодетых фионов кружат ей голову и смущают сердце. В ее каштановых кудрях мерцают живые цветы, перламутровый шелк платья окутывает непрозрачным дымом свечу ее воскового стана, лучатся майским огнем изумрудные глаза.
«Странная, но такая милая!» – «Деревенская прелестница!» – «Какая дикая – наверняка не фернка!» – болбочут шепотки, стремятся найти эту диковинную фиону в зеленом любопытные взоры. А фиона Лорна ни с кем не заговаривает, почти не поднимает взгляда и старается держаться в тени колонн, за спиной мужа.
Но вот уж музыка защекотала, поманила, и расшалились переливы света в зеркалах и люстрах, и фрукты и вино смешались в крови в кисло-сладкий яд: красавица Лорна позволяет себе танец. Она танцует не на виду, а в полутени, в дальнем от монаршей ложи углу. А десяток королевских лютней поет все громче, все неистовее. Звенят, отбивая ритм, бубны и тонкие резные барабаны. И эти серебристые женские голоса, взлетающие к самому потолку, зовут, зовут Лорну в потайные места, куда не было доселе хода даже ей самой. Там фиона Лорна ничего не боится и ей все так же не нужно слов, как и в жизни, но там она мерцает и дрожит, как утренняя звезда, в своем танце. Она не видит сама, но зато видят другие.
Лорна не видит. Потому что веки ее сомкнуты. Она танцует с закрытыми глазами, и лучшие музыканты Королевства играют сей миг только для нее. Потому что никто уже не двигается – все смотрят на хрупкую, полупрозрачную фигурку, что кружится в полутенях. Как яблоневый бутон, четыре слоя малахитового шелка летят за ней луговым ветром, и алебастровые руки оставляют в воздухе молочный шлейф. Но танец словно отрясает с нее лепестки облачений, и нагота ее – полней луны.
Никто не смеет дышать, но чувствуют вельможные сердца: творится волшебство. И сам тьернан Фаралт стоит совершенно зачарованный – даже он не в силах остановить фиону Лорну.
Но вдруг – громкое «а-ах-х» расплывается над бархатно-муаровой толпой, пропитанной благовониями. И от этого вздоха Лорна замирает в янтарном круге света, глаза ее распахнуты, но она сей миг ничего не видит, потому что ее пока нет. А через весь зал, не глядя по сторонам, стремительно приближается к ней странный, как будто молодой человек. Глубокая синева одежд, льдисто-серые глаза. И расступается публика, шелестят испуганно юбки, ворчат недовольно камзолы – но повинуются. Но – пропускают. Он все ближе и ближе, смертельно близко… Поклон – и он уже берет ее за обе руки, но не за эти фарфоровые кисти, а под локти. И встает перед нею так, что смыкаются бедра – его, ее. Райва[31]! По залу пробегает тревожная волна: теперь почти никто не танцует райву! В ней столько непристойной фривольности, Рид Всемогущий!
Но что-то случилось с музыкантами, и стоило лишь пальцам странного тьернана в синем коснуться локтей этой феи, как густые басы и особая поступь литавр возвестили неизбежность полузабытого танца. Потому что ни один музыкант – если он настоящий рыцарь музыки – не упустит сыграть райву, хоть раз в жизни! И вот уже скрипачи, взмахнув чародейскими смычками, снимают заговор приличий с лиц, с плеч, с ног. И вот уже вся зала, пара за парой, кружится, и покачивается, и скользит, и взлетают манжеты, и подрагивают локоны в дробях и лигах старинного таинства. И уж позабыли все о Лорне и о чуднóм тьернане в синем.
Они танцуют молча, Лорна и ее кавалер. В райве он бесподобен. Он – Мастер Райвы. И глаза Лорны опять неумолимо закрываются, и между век скользит жемчужный белок, и Лорна улетает, улетает, улетает, не успев испугаться, сорвавшись с обрыва вверх. Пока голос Мастера Райвы не возвращает ее на землю – нет, он зовет ее выше:
– Фиона Лорна, танец вас знает. Я вижу это.
Она не понимает, о чем он. Но слушает.
– Вам нужен достойный партнер. Но я не могу представить себе виртуоза среди людей, кто с вами станцевал бы вашу жизнь. Как вам живется здесь?
Это вопрос, Лорна. Что ты ответишь?
– Фион… тьернан… простите, я не знаю вашего имени.
– Герцог Коннер Эган, фиона. И как же?