нагой Рид – в точности такой же, как отсыпанный в гравии под окнами залы!
На миг показалось, что я грежу. Сердце остановилось, ладони вспотели, по спине заметался озноб. Еретический Рид? В вамейнской книге? Как так?
Я пожирала рисунок глазами. Он прекрасно сохранился и сиял красками. Знакомый до мельчайших подробностей, залюбленный до полированной гладкости, образ Рида на бумаге был теплее и ближе, чем исполинская фигура на замковом дворе: этот Рид обещал мне разгадку своей тайны. Я стояла перед дверью в сокровищницу. Осталось найти ключ – в этой книге я не смогу прочесть ни слова. Кто же отомкнет для меня эти врата? Герцог говорит по-вамейнски, но станет ли он заниматься со мной переводами? Филисс? Но он не знает ни слова по-фернски. Остается только… Ох, только не Шальмо.
Глава 5
Я едва дотерпела до конца ужина. Книга все время покоилась у меня под креслом, а страницу с находкой я заложила шнурком для волос, чтобы не терять времени на поиск нужного разворота, когда – если – Герцог соблаговолит ответить на мои вопросы.
За столом я проявляла чудеса рассеянности: отвечала даже на самые простые вопросы невпопад, слышала, но не слушала, что мне говорят и о чем просят, и даже пролила чай Лидану на колени. Шальмо, как всегда, забросал меня зазубренными дротиками острот, но даже их я пропустила мимо ушей – точь-в-точь как далекий гром, не более. Герцог мог бы гордиться моими успехами, но не от свободы была я так великодушна, а от затмевающего все прочие порыва решить поскорее эту упрямую шараду.
Но вот, благословение Рида, трапеза подошла к концу, я первая выбралась из-за стола, полезла под кресло, с усилием выволокла книгу, вскинула ее на подлокотник и воскликнула:
– Медар Герцог, прошу вас, объясните…
Гостиную захлестнуло храмовой тишиной. Все ученики воззрились на меня.
Герцог же воздел брови и внимательно посмотрел не на книгу, а на меня. Я замерла, лихорадочно соображая, что неладного натворила.
– Герцог, – начала было я снова, – тут, в этой книге… Но Герцог вскинул белый флаг ладони и, оглядев стол, без единого слова услал всех из залы. Мы остались одни.
– Теперь скажите, моя драгоценная меда, где вы взяли эту книгу?
В голосе Герцога не было ни угрозы, ни осуждения, и я тут же ответила:
– В библиотеке. Она стояла высоко, довольно пыльная – похоже, ее давно никто не открывал.
– Вы читали ее?
– Нет, медар Герцог, увы. Я не знаю ни слова по-вамейнски.
По лицу Герцога промелькнула тень озорства. Он понизил голос и спросил заговорщицки:
– Что же вам особенно хотелось узнать из нее, Ирма?
Я с готовностью открыла фолиант на заложенной странице.
– Герцог, я почти уже поселилась у вас в библиотеке и собиралась задать сто вопросов…
– Высокоученая меда, вероятно, умеет читать и ей под силу, уверен, разбираться самостоятельно, не так ли?
– Разумеется. – Последняя фраза Герцога чувствительно осадила мой пыл. – Но я так и не сумела найти разгадку тайны, о которой вы упоминали в тот день, помните?…
– Разумеется. – Мне показалось, что Герцог передразнил меня, но взгляд его остался серьезным и внимательным. – Но также я помню, как мы договорились, что эту загадку вы разгадаете сами.
– Молю вас, медар, лишь об одной подсказке! Я нашла книгу сама, но не могу прочесть в ней ни слова… Помогите мне перевести хотя бы пару глав.
– Не о подсказке вы просите, Ирма, а о готовом ответе. Вам придется прочесть эту книгу самостоятельно.
– Но как?
– Как любую другую. И если не знаете языка, на котором написан текст, вывод прост: выучите язык.
Я опешила:
– Выучить вамейнский?
– Ну да. А что здесь такого? Фернский вы знаете с рождения, деррийскому вас худо-бедно обучили гувернантки. Значит, и вамейнский вам дастся без особого труда – по крайней мере для чтения.
Я вздохнула, но отваги сей миг мне было не занимать:
– Когда же мы приступим?
– Вам приступать – вы и решайте.
И все же я собралась с духом переспросить:
– А почему «вы», а не «мы»? Разве не вы будете обучать меня, медар?
– Я? – Герцог изобразил картинное удивление, комичное и столь неожиданное на этом покойном, невозмутимом лице. – Ну уж нет, драгоценная меда, увольте. Мои скромные знания вамейнского недостойны такой блестящей ученицы, как вы. Вам нужен носитель.
Не было сомнений, что он изощренно язвит, но, помилуйте, что он в самом деле хочет сказать?
– Но в таком случае… кого мне просить об этой услуге?
– Ирма, в этом замке есть лишь один человек, способный оказать вам такую услугу, и вы быстрее меня назовете его имя.
Сердце с немым звоном рухнуло к моим ногам. Да я лучше умру…
– Не надо громких мыслей, драгоценная Ирма. Ступайте и просите об обучении. Мне отчего-то думается, что он вам не откажет.
В ту ночь я дала себе слово никогда больше не снимать с полок случайные книги. Особенно если они написаны на языке, которого я не знаю. И пусть все тайны этой земли покоятся с миром!
Глава 6
Зацвели все деревья, весна истощалась, но мне покоя не было. Я плохо спала и ела, и даже Рубиновая доля меня не радовала. И так, и эдак пыталась я выкинуть из головы ту вамейнскую картинку, но ни блаженный свет долгих дней на пороге лета, ни фейерверки цветов, ни всегда свежая игра с друзьями, ставшими мне теперь совершенно родными, не отвлекали меня надолго. И, тем более, не освобождали насовсем.
Каждый день мы рубились с Сугэном – теперь уже на вольном воздухе, под стенами замка, – и всякую нашу схватку я надеялась загнать тело до полного изнеможения, до неспособности думать. Я оставалась в мастерской у Райвы дотемна и рисовала, рисовала, изгоняя из себя этого Рида, будто лесного демона. А он смотрел с моих эскизов, я видела его черты, абрис тела, складки плаща – видела их в пятнах краски на палитрах, в кронах слив и вязов, в зигзагах, которые чертил по воздуху меч Сугэна. Слышала, как шелестит кисть в давно мертвой руке – та, что выплеснула на пористую, матовую бумагу этот лик, этот взор, эту стать. И я шла, как сомнамбула, к заветной полке, выпрастывала из тисков соседних фолиантов свое проклятие и сдавалась на милость Рида, опять и опять водя пальцем по прихотливой штриховке. Слова же, насупленными грифами испещрявшие бумажное небо вокруг фигуры Всемогущего, хранили угрюмое молчание.
День рано или поздно должен был наступить. День, когда я устану ждать, что неведомый вамейнский вдруг заговорит со мной. Устала надеяться, что разгадка придет ниоткуда.
Я застала Шальмо в оружейной зале, где они с Сугэном чистили доспехи, и – как в декабрьскую реку шагнула:
– Медар Шальмо, позвольте просить вас об одной услуге…
Рид Всемогущий, не позволь ему отказать мне – на вторую попытку у меня не достанет ни мужества, ни решимости… Шальмо медленно повернул ко мне тяжелую крупную голову, смерил с головы до пят леденящим взглядом и процедил сквозь зубы:
– Вы, как всегда, некстати, меда Ирма. Ну да ладно, иначе и быть не может. Что вам угодно?
Я еле услышала саму себя:
– Я прошу вас дать мне пару уроков вамейнского, медар.
– Чему же вы сможете научить меня взамен, драгоценная крошка Ирма? Рисовать зеленых лошадей, а?
«Я могла бы научить вас хотя бы начаткам великодушия! За что мне это наказание?» – промелькнуло у меня в голове. И следом: «Только бы не расплакаться». Какая же я все-таки унылая и неинтересная с ним рядом. Только с ним одним. Не выношу себя при Шальмо. И тут, благодарение Риду, мне на помощь пришел Сугэн:
– Медар Шальмо, вы несправедливы к маленькой Ирме. Ведь и вы первые полгода тоже лишь учились и никаким знанием поделиться еще не могли. Так что бросайте набивать цену. Соглашайтесь.
Кажется, я обожала Сугэна. Шальмо же с неохотой пожал плечами:
– Ладно. Благодарите за это медара-меченосца, меда. Нынче вечером приходите в библиотеку. Поглядим, на что вы способны.
Разница между «учением» и «мучением» – всего в одну букву. К этому походу в библиотеку я готовилась, как к эшафоту или навязанной свадьбе. Битый аэна провозилась с волосами, привела в идеальный порядок ногти, в глубокой задумчивости и со всеми предосторожностями выбирала, чем умастить волосы и запястья: моего нового наставника ничто не должно раздражать – я не сомневалась, что и так получу в пригоршню с горкой. Незачем дразнить гусей. Особенно таких зловредных. Но вот я, кажется, готова к бою. Как добралась до дверей библиотеки – не помню. Постаралась бесшумно приоткрыть створку, заглянула внутрь. В полном покое и неподвижности дремали сотни знакомых уже книжных корешков. Ни звука. Кажется, пока никого нет. Но, зная Шальмо, я не поверила глазам и ушам своим и, как взведенный лук, готовая ко всему, настороженно двинулась к читальному столику и креслам в центре библиотечной залы.
Словно у дикого зверя на охотничьей тропе, слух мой обострился до предела, я, как сыч, видела даже затылком. До кресел оставалась всего пара шагов, и тут я уловила, как сзади меня верткая тень хлестнула полумрак между шкафами. Я молниеносно развернулась на пятках. Вовремя.
Неяркий блеск свечей в канделябрах матово отразился в черных волосах – Шальмо в фехтовальном броске вполвздоха оказался передо мной. Не думая, не подбирая слов, я вытолкнула из залубеневшего горла скучное светское приветствие. Злорадное удовольствие присело всклокоченной сорокой мне на плечо: пока моя взяла! Я проворнее!
Шальмо ничего не сказал – лишь негромко хмыкнул и коротко кивнул на ближнее кресло:
– Что ж, приступим.
К моему несказанному удивлению, Шальмо, хоть и источал холод и лед, не метнул в меня ни единого ядовитого дротика. Обучил меня алфавиту и правилам чтения, которые оказались довольно простыми, хотя иногда весьма неожиданными. Кое-какие буквосочетания на письме не имели ничего общего с тем, какой звук они означали. В целом же вамейнский был достаточно певучим, чуть гортанным, со странными призвуками, от которых у меня быстро запершило в горле. Шальмо оказался на редкость толковым учителем и язык любил до дрожи в голосе и чувствовал его невероятно тонко. Так меж пальцев мастерицы-пряхи трепещет гладкая шелковая нить без единой лохматой пряди – так и меж губ Шальмо вились и ложились гладкой вышивкой, строгим узором, правила и каноны родной речи. Почувствовав эту его странную нежность, я несказанно обрадовалась: наши уроки будут ему в радость, а значит, у меня есть надежда, что он их не забросит только для того, чтобы мне насолить.