Мое-Лидана дыхание щекочет нам щеку, волосы сплелись и перепутались, плечи срослись. И вот уж, на грани сознания, сна и яви, за пределами слуха родилось тонкое высокое гудение. Словно далекий хор в гулкой храмовой зале пел, не прерываясь, не беря дыхания, одну протяжную молельную ноту. Вещество этого звука проникает мне в кровь, дребезжит по телу, нащупывает язык в колоколе груди: Лидан вторит этой ноте, на выдохе, поет ее, октавами ниже, и неутомимым шмелем кружит теперь небесный кхалль[32] в соединенном кувшине Лидана-меня, один на двоих. И все вокруг – стены, скамьи, половицы, балки, глина под нашими руками – трепещет, звенит, поет. И снова, как некогда в ватной тьме моего заточения, я лишилась одежд, и от пиона остался лишь запах, который, если не услышать, нельзя описать.
Кувшин был готов. Лидан перестал вращать круг, тот не спеша замер, а мы все так же молча сидели рядом. Я сомкнула веки. Таяло, удалялось пение, умолкали стены, и снова – вот она я, вот он Лидан, так близко, так горячо. И нет, опять нет никакого намерения, нет цели, нет дальше. Того, что есть, более чем достаточно. Может, стоит уже встать, расстаться, вернуться на землю? Меня уже много раз учили здесь: когда возникает этот вопрос, завершается сей миг и начинается потом, которого нет. Этот вопрос – убийца сего мига. Бежать его без толку – сам побег и рождает его. Как простуда – лечи не лечи, семь дней. Лучше совсем не хворать, вот и все. Но вот и ответ на тикков вопрос – в неподвижный вызолоченный воздух ввинчивается мучительно знакомый тембр:
– Медар Лидан, меда Ирма, мое почтение. Теперь понятно, отчего занятия ваши продвигаются столь успешно.
Я резко очнулась. В ярко озаренном проеме двери чернел силуэт, который я бы узнала даже безлунной ночью.
– Вы, что ли, в цели меня хотите упрекнуть, медар Шальмо? – Голос Лидана звякнул металлически, но видала я этот металл – Лидан с Шальмо хлебом не корми, дай поиграть в ссору, которой никогда при мне не случалось. Но все же я поспешила за ширму – переодеться и попытаться избежать новой порции острот.
– Меда Ирма – сама ловкость, между прочим. Только посмотрите, какая красота! – После Сугэна лишь Лидан умел лить такой бальзам на мои раны. Осторожно и бережно Лидан поддел наш новорожденный кувшин лопаткой и обмакнул его в солнечную патоку, лившуюся из окна.
– Да, должен признать, кувшин и впрямь хорош. Но меня не обманешь: я видел, что драгоценная меда лепила его не сама.
– Какая разница? Мы были одно.
– В самом деле? – Судя по голосу, Шальмо был крайне настроен поддержать игру в потасовку.
– Уж поверьте мне.
– Хм, в таком случае, вероятно, вам, меда Ирма, нужно и дальше учить язык гончарного круга, а вамейнский отставить.
Я поспешно выбралась из-за выгородки – проверить, шутит он или всерьез. Состроив обиженную гримасу, Шальмо покинул мастерскую. Я перепугалась и метнулась вслед за ним – уговорить не бросать наши занятия. Но Лидан поймал меня за руку и, подмигнув, на цыпочках прокрался к двери. Замерев на мгновение и подобравшись, он выскочил наружу:
– Сарт’амэ![33]
За дверью послышалась возня. Я выглянула во двор и увидела, как Лидан и Шальмо катаются по земле – оба решили сыграть до конца.
Мне прежде никогда не доводилось наблюдать драку благородных фионов, уж тем более – разнимать их. Я скакала заполошной крачкой вокруг катавшегося по песку четверорукого и четвероногого чудища, а оно сопело и взрыкивало, заглушая мой голос. Но вот исполинский зверь вздыбился, и сверху оказался Шальмо. Ворот рубахи раззявил драную пасть, в прорехе лоснилась взмыленная грудь. Щерясь и хрипя, Лидан яростно пытался стряхнуть с себя противника, но все без толку: каменные руки сдавили ему запястья, впечатали их в пылавшую слюдяными бликами шершавую перину. Шальмо, едва переводя дыхание, выкашлял:
– Медар Лидан… уфф… позвольте завершить на этом ваш урок… уфф… гончарного дела. Меда Ирма, отправляйтесь… кх… в библиотеку и дожидайтесь меня. Вамейни нах’эле мардцэй[34].
Последние слова были нашим паролем – с них начинался каждый урок. Я поймала взгляд Лидана. Тот, по-прежнему распростертый на песке, вот-вот готов был рассмеяться. Однако изобразил лицом торжественность и утробно, передразнивая Шальмо, произнес:
– Вамейнде дерси лаэриль[35]. Ступайте с миром в библиотеку, меда Ирма.
Шальмо фыркнул. Я же оставила поле боя и направилась, куда велено, исполненная злорадного детского удовольствия: из-за меня подрались, пусть и в шутку. Шла не оборачиваясь, но слышала, как те двое поднялись с земли и еще долго отряхивали друг друга, перекидываясь невнятными фразами и похохатывая.
Глава 9
Прохладная пустота библиотеки после искристого полудня мастерской пропитывала неподвижным наслаждением. Я вдохнула привычный книжный сумрак: запах старого клея, ветхой бумаги, истертой кожи переплетов… Без всякого порядка вспыхивали и истлевали воспоминания о всесильной всезвучащей ноте, которой Лидан придал плоть. О преходящем, но таком незабвенном единении: как просто оно возникает – простое, бесцельное, без умысла раскрытое объятие, всего лишь дело, которому так легко, так блаженно отдаться. О нежелании – или бессилии? – Шальмо осмеять сотворенное в этом единении нами с Лиданом.
Шаги Шальмо за дверями прервали дремотное течение моих мыслей. Переодетый в чистое, умытый, с заново заплетенными в тугие косы волосами, он, похоже, основательно готовился к нашему уроку.
– Итак, меда Ирма, докажите же мне, что ум ваш не менее прыток, чем ваши руки. Увы, постижение языка не предполагает совместного творчества.
Вне защитной сени мастерской и без Лидана за плечом, я вновь была безоружна и уныло отметила, что знакомый перечный жар зацепил мне горло.
– Да, медар. Я готова.
Шальмо, однако, впал в неожиданную задумчивость и потому был мягок – съязвил всего раз-другой. Я же от такого помилования наслаждалась. Мы выучили несколько дюжин новых слов, Шальмо особенно налегал на прилагательные.
– Вамейнский невообразимо богат, драгоценная меда. Обратите внимание, сколько синонимов есть к слову «прекрасный» – кэ’ах, дзурф, эг’арон, ннэахх, йяф ги… Какое вам больше нравится по звучанию?
– Ннеях, медар.
– Не ннеях, а ннэахх, Ирма.
– Я так и сказала, разве нет?
– Нет, великолепная меда. Еще раз.
– Нннэахх.
– Уже лучше…
Шальмо в тот вечер проявлял изумительное терпение. Я то и дело поднимала на него взгляд и исподтишка рассматривала его лицо. Он упорно вперялся в разложенные книгу и мне в тетрадь, водя пальцем по крупно, как для малолетки, начертанным словам. Я послушно повторяла за ним столько раз, сколько он требовал, и сама удивлялась, с чего вдруг так покладиста. Мне стало совестно и неловко за былую свою спесь и капризы: за показным усердием всегда скрывались едкая, как лесной дым, обида и вечное желание досадить вамейну. Впервые за все время в замке я хоть наполовину убрала в ножны стилет собственной язвительности и просто и искренне следовала за ним, восхищаясь его любви к языку и особому таланту чувствовать его музыку и поэзию.
– Обратите внимание на одну существенную вещь, меда Ирма. В вамейнском «безыскусный» и «прекрасный» имеют один и тот же корень – ахх.
Я немедленно и с удовольствием записала это и отметила про себя эту красивую особенность.
– Почему вы не говорите вслух, что вам это понравилось? – Шальмо вдруг поднял на меня глаза.
– Не знаю… Мне казалось, вы не приветствуете лишнюю болтовню, медар.
– Вот это отдельное было бы совсем не лишним.
– В таком случае позвольте заметить, что вамейнский не перестает удивлять и восхищать меня, медар Шальмо.
Сказала – и сразу вдруг потеплел воздух вокруг. Я встретилась взглядом с учителем – и, вероятно, впервые мне стало уютно с ним рядом. А еще я заметила, как в его глазах промелькнула какая-то хрупкая тень, которую я не успела поименовать. Потому что за нашими спинами раздался голос, по которому я успела безмерно стосковаться:
– Добрый вечер. Вы, я вижу, увлеченно занимаетесь, а меж тем я бы желал видеть вас на ужине вовремя.
Герцог вернулся!
Глава 10
Ужин был великолепен. Похоже, не мне одной показалось, что Герцог отсутствовал целую вечность. Он предложил было общаться в тишине, но какое там! Мы смеялись, как дети, глаза у всех горели, мы наперебой рассказывали ему всякую несущественную ерунду. Все гомонили, как перелетные птицы, но, когда шум достиг апогея, Герцог предложил нам утихомириться и разговаривать, как полагается, то есть молча.
Ужин затянулся далеко за полночь, никто не собирался расходиться, и уже подали чай по третьему разу, когда Герцог наконец поднялся и предложил нам отправляться спать. Сумеречные тени у него под глазами выдавали некоторую усталость, и все мы беспрекословно повиновались. Герцог по очереди обнял каждого – поделился радостью своей радости.
– Выспитесь хорошенько, меды и медары. Завтра нас ждет небольшая верховая прогулка, – сказал он, и многоголосое «ура!» было ему немедленным ответом.
Первая верховая прогулка всей компанией! Я ликовала, а шепотки и двусмысленные взгляды списала на восторг предвкушения: им-то наверняка не впервой. Я и не подозревала, что уготовано мне в этой невинной прогулке.
– Анбе, медар Анбе, Ануджна, какой восторг! – Я поочередно дергала всех за рукава, заглядывала им в глаза.
– О да, меда Ирма, разумеется! Вам тем более есть от чего волноваться, – заговорщицки прошептала Ануджна и покосилась на меня лисьи, но Анбе, сделав большие глаза, незаметно коснулся ее локтя, и она пояснила торопливо: – Вы же впервые на такой прогулке.
Даже эта маленькая странность нимало не насторожила меня и возбуждения нисколько не убавила. Я постаралась сразу уснуть, чтобы как можно скорее наступило утро.