Шенай подтаскивает мой рюкзак. Извлекаю все самое сухое, облачаюсь.
– Ну вот и отлично. Дуй на кухню, ты там пригодишься лучше всего.
А на огромной кухне – дым коромыслом. Почему-то лепят простецкие сэндвичи, никак не пир горой. Все равно.
– Отличный дом вы сняли. Как вас вообще сюда занесло?
Энгус переглядывается с Тэси. Смеются.
– Мы все приехали в гости к Ирме. Но у нее, как нам стало заранее известно, тесновато для такой сходки. Пришлось снять что попросторней.
– Она же вроде не склонна была принимать гостей. – Я было осеклась, но что толку? Они же все знают – причем, думаю, давно.
– Мы ее не спрашивали, признаться, – отвечает Энгус, Тэси кивает. – Мы соскучились, а она недавно, хоть и слабо, но позвала нас. А тут два раза просить не надо, нам только дай.
Седые, соль с перцем, пряди Энгус залихватски подвязал корсарским платком, как и положено шефу. Тэси – вне возраста и почти вне пола. О ней мне известно только, что она долго работала в каком-то Иерусалимском оркестре, играла на альте. Альмош, когда я впрямую спросила, с рождения ли Тэси бессловесна, долго мялся, потом сказал, что нет, но развивать эту тему отказался. Я больше не лезла. И в этот раз не собиралась. Потому что Тэси улыбалась, глаза ее блестели и отражали огни дома, как и у всех остальных, и пусть так и будет.
В кухню меж тем постепенно набились все, и мы болтали, игрались, прихлебывали горячительное. Часы в гостиной пробили шесть, и тут же, дуэтом с ними, запел интерком. Классическая немая сцена, взрыв воплей: «ГЕРЦОГ!» Толкаясь, как школьники на перемене, все ринулись к дверям. Я не осмелилась, хотя дорого дала бы за это право, и выбралась на крыльцо последней, когда остальные уже высыпали на лужайку перед домом.
В опустившейся на бухту Этрета темноте, в рыжем свете зажегшихся над поместьем фонарей, той же интуитивной тропой, что и я несколько часов назад, напрямую по траве, шел фион тьернан герцог Коннер Эган.
Я пожирала его глазами. Лица не разглядеть, высокую тощую фигуру скрывало длинное привольное пальто, полы плескали на поднявшемся к ночи ветру, узким штандартом параллельно земле плыл конец шарфа. Непокрытый голый череп ловил блики света. Руки Герцог держал в карманах, но на полпути к дому помахал нам. Мы замахали в ответ, не сговариваясь, как африканские дети – льву Бонифацию, и я чувствовала, как, бурля и закипая, поднималась в моих друзьях волна глубокой, вечной пылкой признательности, и нет в землянах ничего чище и счастливее этого чувства.
А еще через полминуты они все обступили его, и было еще одно большое молчаливое объятие, безбрежное и прекрасное, даже если в нем не участвовать. Но вот круг нехотя распался, и Герцог впервые взглянул на меня.
– Сулаэ фаэтар, меда Саша. – Я не раз слышала этот голос в телефонной трубке, но язык у меня заплелся, а слова разлетелись спугнутыми воробьями, стоило мне услышать эту формулу приветствия: я на нее не смела и надеяться. Сколько раз я мечтала симметрично ответить ему, а наяву неожиданно закашлялась, окончательно смутилась и подала руку дощечкой, чтобы хоть как-то поздороваться, пока не вернется дар речи. Я разглядывала его лицо, сверяя с тем, что о нем читала. Ирма не переврала ни одной черты. Самый блистательный некрасавец из мною виденных.
– Ну-ну, зачем уж так. – Герцог принял мою ладонь в свою, в темно-синей перчатке, развернул и поднес к губам. Так не принято. У кого не принято? Что ты несешь? И его ладонь через перчатку, и губы показались мне раскаленными. Чуть не отдернула руку, но импульс успел проскочить, и Герцог выпрямился, улыбаясь.
– Сулаэ фаэтар, медар Герцог.
– Так-то лучше.
Насколько сильно веселились остальные, наблюдая эту сцену, ускользнуло от меня почти нацело, но, уверена, они даже успели, не сходя с места, придумать инсайдерский анекдот на заданную тему – со мной в главной роли. Молча, разумеется.
Мы вернулись в дом, гомоня и чирикая. Герцог скинул пальто и шарф, под пальто оказались водолазка и элегантные и очень смелые полосатые брюки. Свет гирлянд, окропив самоцветными брызгами облачение Герцога, сделал его человеческой звездной картой: гардероб медара наставника являл все оттенки синего. И только тут я обратила внимание: все до единого собравшиеся были облачены так или иначе в цвета неба – всех времен суток. Мои черный с оранжевым в этом окружении внезапно показались до неприличия неуместными, а я сама – посторонней. Опять.
– Бросьте, меда. Меды, медары, переодеваемся. – Я не успела возразить, как команда была исполнена: через несколько минут гостиная пестрела всеми цветами радуги. Но Герцог остался в чем был.
– Простите старика, Саша, мне так удобнее. Зато вам теперь не кажется, что вы – посторонняя. До полуночи меж тем остается совсем мало времени, а нам еще надо подготовиться. Где уже Вайра и наше юное аутичное дарование?
– Ждем, Герцог, медар, с минуты на минуту, – подмигнул Дилан.
Герцог потер руки:
– Ну прекрасно. Не вешайте носа, Альмош. Сегодня будут чудеса, верно?
У Альмоша и правда было сложно с лицом.
– Да, медар Герцог, конечно.
– Итак, за дело.
И все, будто давно обо всем договорились, дружно двинулись к лестнице на второй этаж. Я тоже засобиралась, но Герцог обернулся:
– А вы пока отдыхайте, Саша. Считайте, что актеры удалились на генеральную репетицию. Нам надо… настроить оркестр. – И горячий натопленный воздух донес мягкую, еле уловимую волну, шевельнувшую волосы у меня надо лбом. – Все хорошо. Вам здесь рады.
И в гостиной стало тихо.
У Времени свой модельер. Бог-кутюрье. Время – неисправимый модник. Вселенная – его гардеробная. Люди – крошечные плюшевые звери, только живые и наделенные сознанием, Время рассовывает их по бесчисленным рукавам, цепляет на каждый из миллиардов лацканов своих пиджаков и на тульи миллионов своих шляп. Мы лазаем в складках его мантий и плащей, находим друг друга за обшлагами и голенищами. Есть у Времени и потайные карманы, есть и бреши в подкладке, и мы иногда проваливаемся туда – и вдруг оказываемся вне планов и графиков, не способные сами выбраться и карабкаться дальше по рюшам и оторочкам. Мы сидим в теплой бархатной мгле, пахнущей чем угодно от гари до карри, и самое время, кажется, фантазировать, грезить. И думать. У меня часовой карман этого самого времени, думай не хочу. Но не хочу же! Не получается. Хватает только на то, чтобы доползти до кухни, уворовать бутерброд и пачку сахарных галет, налить себе еще горячего чаю, вернуться в кресло и млеть в предвкушении ночи, и провожать тонущий в пучине вечера год, и отчаянно отбрыкиваться от мысли, что завтра неизбежно наступит.
А в начале восьмого ворота – с моей помощью – снова впустили гостей. Точнее, двух гостий. Но их я встречала в одиночестве. Сверху не доносилось ни звука.
Вайра вошла первой, я ожидала ее в дверях – она оказалась сухонькой пожилой феей с неожиданно юной кожей и девичьим блеском в светло-зеленых глазах, с гладкой, в пояс, сверкающей гривой цвета старого серебра. А следом за ней вплыла Ирма. За прошедшие полгода от Ирмы осталось три четверти и так-то невеликого веса, но тугой кокон невыразимой силы и какой-то яростной радости неслышно пульсировал вокруг этой человеческой иглы. Как смерть Кощеева в яйце. Вайра молча кивнула мне, будто мы вчера расстались, и сразу, не снимая короткого пальтишка, прошла в кухню, предоставив нас с Ирмой друг другу. Я лихорадочно соображала, с чего начать разговор.
– Здравствуйте, Саша. Идите-ка сюда скорей. – Ирма сама неожиданно широко шагнула ко мне, и этот ее кокон сомкнулся за моей спиной. Меня с плеском омыло странным вибрирующим электричеством, я услышала, как в грудь негромко, но настойчиво постучало Ирмино сердце.
– Все хорошо? Правда? – Мне хотелось, чтобы она меня за что-нибудь простила.
– Все прекрасно, правда.
Мы очнулись, скорее почувствовав, нежели увидев, что Вайра вернулась, неся сразу три здоровенных кружки в руках – так, будто это были три наперстка.
– Прозит, меды! Потом дообнимаетесь. – И она протянула нам выпить. – Ну как, похожа я на то, что там Ирма про меня понаписала? – Голос, какой голос!
– Нет, меда Вайра. Вы гораздо неописуемее. Я и не пыталась соответствовать, – ответила вместо меня Ирма. – За это и пьем.
Мы чокнулись и отпили. В кружках оказался мятный чай с медом. «Бражничать будем позже», – услышала я где-то между ушами, и голос был не мой. Вайрин. Я чуть не подпрыгнула на месте. Глянула на Вайру. Та залилась счастливым смехом: «Добро пожаловать домой, меда».
– Что это было, меда Вайра?
«Молчите и говорите».
– Я не умею.
«Меда Вайра, ну что вы в самом деле. Не мучайте Сашу».
И это я услышала! После первой точки я обернулась к Ирме, но та и до второй договорила, не открывая рта.
«Вы что творите?!»
«Надо спешно учить вас хотя бы базовым навыкам, иначе эта ночь не станет тем, чего вы от нее ждете, Саша».
Мне уверенно показалось, что я сейчас свихнусь.
«Без паники. От нее только хуже. Просто постарайтесь не разговаривать. Слушайте. Смотрите в глаза собеседнику. Доверяйте. Открывайтесь. Увидите, что будет происходить. Прием?»
«Прием!!!»
«Не шумите так. Думайте шепотом, как будто выдыхаете через зажатую гортань. Пробуйте».
Все это они будто говорили хором, в оба мои уха – одна слева, другая справа.
«Что говорить?»
«Что хотите. Только несложное. И поменьше вопросов. Расскажите, как ваши дела, для начала».
И я рассказала им про издательство. А потом, немного – про Федора. И про катавасию с билетами. Получалось медленно и неуклюже, все больше картинками, словарь, когда всё молча, истощался настолько, что я впервые ощущала себя дислексичкой или гукающим младенцем. Но Ирма показала мне картинку из своей же книги, когда она сама впервые пыталась общаться без устных слов, и это меня сильно взбодрило. Но хватило меня ненадолго: через полчаса я почувствовала себя так, будто всю ночь напролет редактировала очень плохой перевод.