го маэстро Перрамон пришел в отчаяние, ведь вероятность того, что Андреу казнят, повысилась. Старик сокрушенно распростер руки и воскликнул, я знаю, что он ни в чем не виноват! У вас нет никаких доказательств!
Дон Рафель, раздраженно пыхтя, вернулся назад и с силой схватил музыканта за плечо. Потом направился к двери, волоча свою жертву:
– Нет доказательств? Что вы, сударь. Их у нас больше чем достаточно.
Верховный судья открыл дверь. В то же мгновение судебный пристав, соскочивший с какой-то из картин, украшавших стены, взял ситуацию и плечо маэстро Перрамона под контроль. Когда пристав уже уводил его в другой конец коридора, дон Рафель решил, что вежливость прежде всего:
– Передайте канонику Пужалсу, что я благодарен за услугу!
– Какую услугу?
Маэстро Перрамон попытался обернуться, несмотря на все усилия пристава ему помешать. Но, увы, председатель Верховного суда уже захлопнул дверь.
В центре пласа Сан-Жауме мелко моросящий дождь мешался со слезами на ссохшихся щеках бывшего регента часовни Санта-Мария дель Пи. За свои шестьдесят с лишним лет с ним чего только не бывало, но никогда еще он не попадал в такую неизъяснимую беду, даже тогда, когда умерла Долорс. У него в ушах до сих пор звучали слова альгвазила[100] дозорных: «Вашего сына арестовали, Перрамон». – «Как? За что? Арестовали?» На что альгвазил Комес, человек добрый, отвечал: «Не знаю, не знаю за что, Перрамон, но не прошло еще и часа, как его арестовали… Я бы на вашем месте сходил и спросил», а он ему: «Куда же мне идти, чтобы спросить?» А тот: «Ну черт возьми, не знаю: в Аудиенсию, пусть скажут, в чем его обвиняют». А он сказал: «Да в чем же его могут обвинить, Господи Боже ты мой?» Тут Комес немного стушевался: «В чем-то страшном, без сомнения, потому что отвезли его в тюрьму на пласа дель Блат», и маэстро Перрамону пришлось присесть, потому что от этих слов голова у него пошла кругом: «На пласа дель Блат, куда помещают убийц, пропащих и мерзавцев, и… Нет, Комес, нет. Это ошибка». И альгвазил Комес посоветовал маэстро Перрамону сходить поговорить с адвокатом, и он остался один, в раздумьях, «адвокаты, адвокаты», ведь адвокатов он совсем не знал. И вот тогда ему пришло в голову пойти к патеру Пратсу из церкви Санта-Мария дель Пи, чтобы тот помог ему отворить одну из тяжелых дверей, через которые нужно было пройти, чтобы спасти его сына. «Бедный Андреу, сын мой, ты полон жизни», – и маэстро Перрамону вспоминались вечные беседы, которые Андреу вел с друзьями вокруг фортепьяно маэстро Перрамона после обеда, когда они собирались у него дома, чтобы поиграть на музыкальных инструментах или поговорить о жизни, о любви, о смерти или же о пейзажах с изображением бурь и гроз, в соответствии с новыми веяниями; кучка молодых поэтов и музыкантов, гордых своим новаторством и презиравших пыль академий… Это нравилось маэстро Перрамону. Он сидел в уголке, не привлекая к себе внимания, слушал их и думал, какая великая вещь молодость. Эти собрания, в особенности если Сортс-младший был в ударе, иногда превращались в интересные музыкальные вечера или вдохновенные поэтические чтения, за которыми очень часто следовало обсуждение эстетических теорий, подтверждавшее распространенное мнение, что человек – единственное животное, способное строить умозрительные заключения, не теряя аппетита. Все это встречало полное одобрение маэстро Перрамона, он был этим доволен, одиночества боялся, а академиков, так грубо обошедших его своим вниманием, терпеть не мог; а теперь он шагал по улице Бисбе[101], не обращая внимания на моросящие капли, потому что все ему было безразлично; он прошел под балконом, на котором его честь дон Рафель Массо предавался печали под дождем, уже много дней вгонявшим в тоску всю Барселону. Дон Рафель не обратил внимания на сгорбленную спину маэстро Перрамона, потому что его одолела грусть, ведь залитое слезами лицо Эльвиры, «бедняжечка моя», встало перед ним как живое, а он, чтобы отогнать мысли о ней, принялся думать о Гайетане, недоступной возлюбленной, которой он мог любоваться только тайком, через объектив телескопа, словно донья Гайетана была созвездием Дева, так сказать, или словно она была одной из звезд созвездия Плеяды, Астеропой или, может быть, Электрой. «Гайетана моя любимая, сейчас мне, по крайней мере, удается видеть тебя не вверх ногами». В дверь постучали, секретарь Ровира. Интересно, какой теперь нашелся повод побеспокоить его.
В то время как маэстро Перрамон сидел дома, повесив голову, и молчал, а курьер, которого он послал в Сарагосу на поиски Нандо, расспрашивал крестьян во Фраге, не видали ли они хотя бы краем глаза военной колонны, а те отвечали, что видом не видывали и слыхом не слыхивали ни о какой колонне, его честь мчался в ландо[102] по пласа Палау и нервно сморкался. Бедняга Ипполит, сидевший на запятках в качестве единственного лакея, изо всех сил пытался не свалиться, когда карету потряхивало на колдобинах дороги. Антон, черт его дери, время от времени входил в раж и лихо гнал карету, а тут уж никто не в силах удержаться. Да к тому же его честь был весь на нервах, с тех пор как ему сообщили, что губернатор срочно и в конфиденциальном порядке вызывает его к себе; секретари и дежурные альгвазилы беспрестанно сновали туда и сюда, и добрая половина суда держала пари, к чему бы это. «Зачем только я ему понадобился, а? Зачем, черт побери, именно теперь, когда все тихо и спокойно», – раздумывал дон Рафель, снова сморкаясь и пряча мокрый платок в подушки сиденья. В глубине души он боялся как огня, что губернатор начнет с ним разговор о том, что обнаружил португальский дьявол: «Ведь сколько бы он ни говорил, я – могила, а мои люди и подавно; раз уж ты тварь, тут ничего не попишешь». А если губернатору известны его тайны, то дело дрянь, – без сомнения, дон Пере будет счастлив применить свою силу для того, чтобы утопить его в самом черном болоте и опозорить перед всем городом.
Ожидание длилось не более десяти минут: хороший знак, что все так быстро. Или дурной – вдруг это последний удар. Пристав, проводивший дона Рафеля в роскошный зал, вышагивал в парике по дедовской моде, что явно говорило о том, что правление губернатора вступало в новый век чинно, предусмотрительно и не спеша. На нем была голубая ливрея, шитая золотом, очень красивая. На несколько мгновений дон Рафель задумался, что мог бы заказать такую униформу и Ипполиту. Однако существовала возможность, что старый слуга, привыкший за тридцать лет к темно-красной ливрее, сочтет это за оскорбление. Входя в кабинет, дон Рафель постарался выбросить из головы все эти мысли. В глубине комнаты, делая вид, что осматривает улицу сквозь балюстраду, держа руки за спиной и повернувшись к посетителю спиной, стоял его высокопревосходительство губернатор Каталонии, генерал-капитан дон Пере Каро де Суреда Валеро-и-Маса де Лисана[103], ожидая, пока посетитель кашлянет. Председатель Аудиенсии так и сделал, и губернатор удивленно обернулся, словно не ожидал появления верховного судьи:
– Боженька ты мой, вот так, как поживаете, дон Рафель?
Надежды на то, что дон Пере Каро де Суреда Валеро-и-Маса де Лисана будет звать его «ваша честь» не было никакой.
– Всегда к вашим услугам, почтеннейший сеньор.
«Почтеннейший сеньор» наконец повернулся к посетителю лицом и подошел к столу со словами:
– Досточтимый судья, есть дело крайней важности. Рассматривается в Третьей палате. Хотелось бы знать, что там за история. Понимаете меня?
– Да, ваше высокопревосходительство.
Но он не понимал. А не понимал потому, что Уголовной палатой заведовал исключительно его честь и генерал-капитан мог вмешиваться в ее деятельность только в случае высочайшего помилования. Естественно, если губернатору хотелось превысить свои полномочия, никто не мог ему помешать, на то он и губернатор. Это его чести было предельно ясно. Поэтому он и сказал, да, ваше высокопревосходительство. Но его приводила в ужас мысль о том, что этот вояка, похожий на шимпанзе, захочет узнать, что именно было написано в бумагах, найденных в доме убийцы, и решит, что с доном Рафелем пора покончить.
– Разумеется, разумеется. – Генерал-капитан пригласил судью присесть в кресло, настолько широкое, что тот в нем утонул. – Вот что, – продолжил дон Пере Каро де Суреда Валеро-и-Маса де Лисана. – Полагаю, вам известно, что в ночь Святого Мартина я был в гостях у маркиза де Досриуса.
– Да, ваше высокопревосходительство. Я тоже был там и вас видел.
– Разумеется, разумеется. Памятный вечер. Очень памятный вечер.
– Да, ваше высокопревосходительство. Памятный вечер.
– И Соловьиха из Нарбонны, или черт-его-знает-откуда, превзошла саму себя в изяществе, мастерстве и прочая. Вы со мной согласны, дон Рафель?
– Да, ваше высокопревосходительство.
Верховный судья мучился, потому что глаза губернатора блестели, как случалось всегда, когда тот собирался подстроить ловушку, а до сути дела он все не доходил.
– Итак, на следующий день, во вторник, оказывается, что какой-то индивид Воробьиху придушил.
– Воробьиху?
– Щеглиху, или как ее там… Соловьиху!
– Да, ваше высокопревосходительство, – ответствовал судья, несколько освоившись с орнитологической интерпретацией событий.
– Разумеется, разумеется. И вы при содействии полиции сразу же задержали подозреваемого.
– Да, ваше высокопревосходительство. С пятницы его допрашиваем.
– И он виновен.
– Простите, ваше высокопревосходительство?
– Я говорю, виновен.
– Так точно, ваше высокопревосходительство.
– Вы знаете, где эту Марсельскую воробьиху ожидали после концерта в Барселоне?
– Да, ваше высокопревосходительство.
– Так, значит, вам уже об этом доложили?
– Да, ваше высокопревосходительство. Певица направлялась в Мадрид.