Проведя его через два зала, которые, по-видимому, служили чем-то вроде коридоров, лакей привел маэстро Перрамона в большую гостиную, не такую просторную, как тот зал, где де Флор исполнила последний в своей жизни концерт, но более заставленную мебелью. В окружении большого количества занавесок у входной двери стояли, словно музейные экспонаты, красноречиво повествующие об интересах маркиза, виола да гамба[151], скрипка и какой-то духовой инструмент, незнакомый маэстро Перрамону. В камине пылал жаркий огонь, и маркиз де Досриус, сидя в специально оборудованном кресле, поднял трость здоровой рукой и ткнул его в грудь:
– Вы капельмейстер Кафедрального собора?
– Я… я его помощник… учитель пения, господин маркиз, – немного приврал маэстро Перрамон, заметив, и от испуга сердце его ушло в пятки, что слуга, стоявший за креслом маркиза, одет точно так же, как и он.
– Садитесь, – приказал маркиз. Он указал тростью туда, где никаких стульев не было. – Мне как раз было скучно, и я вовсе не прочь побеседовать.
Маэстро Перрамон уселся слишком близко к камину. Правым боком он уже начинал поджариваться. Маркиз ударил тростью об пол:
– Вы можете себе представить, каково быть прикованным к креслу? Вы можете представить, каково во всем на свете зависеть от Матеу? – Он махнул рукой в сторону слуги с бесстрастным лицом за его креслом. – Надобно тебе чуть пошевелиться – Матеу. Хочешь взглянуть, что творится на улице, – Матеу. Хочешь пододвинуться поближе к огню – Матеу. Так, Матеу?
– Да, господин маркиз.
Маркиз де Досриус, вдовец-миллионер, поднял трость в воздух и молча перевел дыхание. Как будто эта трость служила для того, чтобы его никто не мог перебить, пока он не отдышался. Когда дыхание восстановилось, маркиз опустил трость и продолжал свой монолог скучающего больного:
– Ничто не может сравниться с тем, чтобы иметь пару здоровых ног, вы уж мне поверьте: ничто не может сравниться с возможностью идти куда хочешь без посторонней помощи. Я отдал бы свое состо… то есть половину своего состояния за то, чтобы снова встать на ноги. Но доктора говорят, что ничего тут не поделаешь, так, Матеу?
– Да, господин маркиз.
– Ни доктор Виргили[152], ни доктор Шеффер[153], ни доктор – как бишь, его звали, а? – не знают, как вдохнуть жизнь в неподвижные ноги, так, Матеу?
– Да, господин маркиз.
Тут маэстро Перрамон, раскрасневшийся у очага и уже основательно поджаренный с одного боку, словно святой Лаврентий, воспользовался случаем вставить слово и заявил:
– Я к вам пришел, господин маркиз… – Но выпад трости, сродни фехтовальному туше, так и не дал ему ни до чего дойти.
– А знаете, что самое ужасное? – Маркиз убрал свою рапиру. – Когда ты богаче всех в Барселоне и не в состоянии сам сходить в туалет. Так, Матеу?
– Да, господин маркиз.
– Мне бы очень хотелось послушать, как вы играете на фортепьяно… – (Маэстро Перрамон чуть в обморок не упал от ужаса, «он, видно, думает, что я…») – Потом мы перейдем в музыкальную комнату, и вы исполните для меня небольшой концерт. Мне бы хотелось, чтобы он помог мне скоротать время, ведь главная моя беда в том, что дни тянутся так медленно. – Маркизу, прозябающему в инвалидном кресле, утверждение, что tempus fugit[154], казалось совершенно идиотским. – Понимаете, маэстро?
– Да, господин маркиз. – Точная копия слуги.
– Что ж, теперь можете приступить к тому важному делу, о котором, как утверждает каноник Пужалс, вы пришли со мной поговорить.
Он постучал тростью об пол. Все это было очень театрально, но нет такого человека, которому не хотелось бы так или иначе отвести душу, и маркиз изливался в речах перед всеми, кто по неосторожности оказывался с ним рядом, за исключением представителей высшего общества, с которыми он оставался ироничен и холоден, потому что для него стало бы невыносимым унижением дать понять барону де Черта, или графине дель Асальто, или графу де Перелада, да и любому из этих сплетников, что он, маркиз де Досриус, имевший в эпоху славного Карла III бо́льшую власть, чем любой другой барселонский аристократ, страдает. Вот почему маркиз отчаянно искал утешения в музыке – он слушал все подряд и, что бы там ни судачили о нем злые языки, туг на ухо не был – или же в утехах, которые, при содействии Матеу, он устраивал себе в комнатах за большим залом, куда он приглашал двух молодых искусниц, раздевал их, трогал их более подвижной рукой и, уже обнаженным, говорил им, чтобы они ласкали себя: «И главное, девочки, делайте так, как будто наслаждаетесь», – а в это время сеньор маркиз, закатив глаза, пытался вымучить приличную ноту из давно уже расстроенного инструмента. Иногда девицы от души ему помогали, и как-то раз, слава Всевышнему, общими усилиями у них даже вышло нечто: «Да-да, так, так, отлично, девоньки, вы просто королевы». После этого девицы одевались, и маркиз говорил им «идите, идите с миром», помахав более подвижной рукой. А когда они выходили из комнаты, Матеу давал им столько денег, сколько необходимо было для того, чтобы они держали рот на замке. И расплачивался с ними более подвижной рукой.
– Я пришел поговорить с вами о чрезвычайно серьезном деле.
– Да ну? – Тут маркиз не стал стучать тростью об пол, поскольку его одолело любопытство.
– Речь идет о моем сыне… Если ничего не предпринять, его казнят…
– Как так?
Музыкант рассказал ему о злоключениях Андреу. Маркиз, услышав, что речь идет об убийстве де Флор, навострил уши и в первую очередь заметил, что совершить это преступление мог только человек с необычайно черным сердцем, если он смог такое сотворить с женщиной, которая пела, как ангел:
– Вы ведь слыхали, как она поет, правда?
– Мой сын ее не убивал, сеньор маркиз. Это невозможно.
С такими доводами далеко он уйти не мог. К тому же мнение на этот счет у сеньора маркиза, с тех пор как ему доложили, что убийца пойман, уже сложилось. Однако оттого, что бессильный и чуть не плачущий отец этого мерзавца стоял теперь перед ним, он чувствовал себя неловко. Ну и нахал же – этот каноник Пужалс, лучше бы он свое рекомендательное письмо себе в зад засунул. Еще пару раз глубоко вздохнув, маэстро Перрамон встал, не потому, что разгорячился в пылу разговора, а потому, что не мог больше ни секунды жариться у огня. Он принял решение из тех, что принимаются один-единственный раз в жизни: отодвинул табурет где-то на полметра от адского пламени и снова уселся.
– Мой сын – поэт. У него вышла эта книга…
Он протянул маркизу томик стихов Андреу. Поморщившись, тот раскрыл его. Потом полистал недоверчиво, как всякий аристократ, глядящий в книгу.
– Стихи какие-то, – заключил он, положив книжку на колени.
– Да, господин маркиз.
– По-каталански пишет. Он, часом, не республиканец?
– Да что вы, господин маркиз! Он верный слуга его величества.
– Но почему я должен вам верить? – спросил маркиз после небольшой передышки, которой воспользовались дрова в камине и весело затрещали. – Может статься, ваш сын, хоть он вам и сын, – убийца.
– Ни в чем не повинного человека вот-вот казнят…
– Вот этого не надо! – рассердился маркиз. – Правосудие – оно… – он задрал голову, чтобы отыскать слово в завитушках и узорах на потолке, – оно, оно… правое. Справедливое. Или вы себе воображаете, что те, кто будет его судить…
– Они уже сейчас его судят, – осмелился перебить маркиза маэстро Перрамон.
– И что вы тогда тут делаете?
– В зале суда я ничем не смог бы ему помочь… Однако… Разве вы не допускаете мысли, что правосудие может ошибаться, сеньор маркиз?
– Еще чего! Эка, эка!.. Да как бы вы… Матеу!
– В день концерта, – сделал отчаянный выпад маэстро Перрамон, – мой сын был у вас в гостях.
– Здесь, во дворце?
– Его привел с собой господин Ферран Сортс. Они большие друзья.
– Так почему бы за него не похлопотать господину Сортсу?
– Он в отъезде. Я отправил к нему курьера, но он еще не вернулся.
– Послушайте… Если суд уже вынес приговор… я… Нет, решительно нет.
Маэстро Перрамон встал. Жар пламени камина уже не обжигал его. Он был печален и сердит: «Теряю тут время, а мог бы быть рядом с Андреу, он бы увидел меня и почувствовал, что не одинок». Говорила ему Тереза, что это пустая трата времени. Маркиз, увидев, что его гость уже встал на ноги, снова замахал тростью, как шпагой, и, пару раз потыкав ею в противника для тренировки, нанес ему решающий удар в сердце, и приказал:
– За фортепьяно, сударь: вы мне обещались.
– Нет, господин маркиз. Если вы отказываетесь мне помочь, я…
– Да как вы!.. – В приступе бешеной и всеобъемлющей ярости маркиз чуть не вскочил чудесным образом со стула для того, чтобы еще более чудесным образом дойти до места, где стоял этот невежа, и влепить ему пару пощечин. Но все же маркизу хотелось послушать музыку, а потому он хитроумно замаскировал досаду и, вместо того чтобы велеть Матеу «выставить за дверь этого нахала, который решил, что раз у меня ноги не ходят, так и пошло-поехало», решил, что будет лучше сказать: – Постойте, постойте, постойте! Подождите. Если вы мне что-нибудь сыграете, я предприму… сделаю какой-нибудь шаг – не стоило его понимать буквально – ради вашего сына. Я переговорю с верховным судьей.
Маэстро Перрамон схватился за эту соломинку, хотя она и попахивала каленым железом, поскольку пианистом он был весьма посредственным. Он попытался выкрутиться, мол, «господин маркиз, премного благодарен, я был бы счастлив, ваш покорный слуга, рад служить вам, я у ваших ног, господин маркиз, рад бы вам услужить, но я уже так давно не садился за инструмент, да никогда толком и не умел играть, господин маркиз, и не решаюсь ничего исполнить», но для господина маркиза де Досриуса все эти объяснения были как об стенку горох, и он приказал Матеу сопроводить их в концертный зал, в самый сок