[224], вместе взятые. Больше, чем все разрозненное и утомленное концом века аристократическое сословие. И больше, чем все едва зародившиеся промышленники, у которых не было времени на пересуды, потому что беднота без труда денег не заработает. От маркиза де Досриуса дон Рафель узнал, что дон Пере Каро, его высокопревосходительство генерал-капитан Каталонии, «не имел намерения быть ни на одном балу или фуршете, ни на одном благочестивом или светском празднестве, вплоть до последнего дня в году: он обещался присутствовать на новогоднем молебне во славу Господа и на празднике у маркиза. Куда вы, дон Рафель, приглашены, как вам, безусловно, уже известно». Так что увидеть дона Пере Каро не удастся до самого нового года. «Ну что ж… Необходимо будет стратегически подготовиться и понять, как действовать, чтобы праздник окончания года принес свои плоды».
От этих размышлений дон Рафель отвлекся только тогда, когда целовал руку сеньориты Клары де Фойши. Вот так бедра, вот так грудь. Знатная грудь. Издалека и не обратишь на нее особого внимания, но когда до нее рукой подать, совсем другое дело.
Вернувшись от маркиза, дон Рафель прикинул, в котором часу и при каком костюме пристойнее всего совершить пешую прогулку в одиночестве, без Ипполита, без Турка, без кареты, словно какой-нибудь ремесленник, почти инкогнито. Он даже надел шляпу, хранившуюся у него с окончания юридического факультета и даже не изъеденную молью. Возможно, дело было в том, что дождь уже час тому как перестал; по этой ли или по какой иной причине в тот вечер улицы были необыкновенно людны: бегали дети, с ликующим визгом топая по лужам; шли женщины с корзинами, нагруженными капустой и кормовой репой; грузчики, подмастерья, лоточники, продавцы вермишели и круп, ведущие разговоры на порогах своих заведений, мясники, бондарных и плотницких дел мастера, и все они болтали, кричали и шумели. Как будто, невзирая на холод, народ торопился вернуться к повседневной жизни в отсутствие дождя. На несколько секунд весь этот гомон перекрывал звук дудочки точильщика, и кому-нибудь из женщин немедленно приходило в голову, что ей необходимо заточить ножницы или нож для разделки мяса.
Дон Рафель шел посреди всего этого гвалта, не особенно обращая на него внимания. В одной руке у него был удлиненный сверток в форме цилиндра, а в голове – все те треволнения, которые не давали ему передохнуть с тех пор, как он снова обрел спокойствие; дон Рафель был бесспорным примером человеческой способности создавать себе проблемы и заменять потерявшие остроту проблемы новыми; лишь бы пострадать. На улице Баньс Ноус он остановился, чтобы поглядеть на фабрику индийских тканей Жузепа Терсоля. «Ух, лиса, ловок, как рыба в воде!» – мысленно вывел гениальную зоологическую метафору почтенный судья. По сути, его восхищала способность Терсоля к самообогащению. Этот тип входил в число пары десятков ловкачей, которые сумели воспользоваться разрешением, в свое время выданным коммерсантам, занимавшимся торговлей с заморскими странами, не столько для того, чтобы импортировать чинц[225], сколько для того, чтобы привозить хлопок и производить хлопчатобумажные ткани с печатным рисунком в Барселоне. Возами. И чем больше их продавали, тем большим спросом пользовались индийские ткани. А самые изворотливые, вроде Терсоля, заработанных денег не тратили, а вкладывали их в строительство подходящих для производства складов, в наем работников и в приобретение недавно изобретенных для этой зарождающейся промышленности станков. Воодушевление, которое вызвало появление набивных хлопчатобумажных тканей, распространилось не только на Барселону, но и на другие населенные пункты вдалеке от моря, в которых уже существовала традиция текстильного производства, таких как Фейшес или Сабадель, и вскоре на глазах всей Каталонии стали сколачиваться небольшие состояния, используемые не для того, чтобы вести роскошную жизнь без необходимости трудиться, а для того, чтобы вкладывать деньги в мануфактуру и в конце концов приумножать собственное богатство. Дон Рафель поморщился: голос этих проходимцев, накопивших денег, уже набирал силу. Он продолжил свой променад и вскоре очутился на пласа дель Пи. Вечер был самым подходящим моментом для того, чтобы разгуливать по этому кварталу, не опасаясь натолкнуться на деятельную донью Марианну, которая превратила пласа дель Пи, благодаря соседству базилики и здания, в котором располагалось братство, в место своего наиболее постоянного обитания. Не успел судья войти на площадь, как тут же столкнулся лицом к лицу с бароном де Малдой, который шагал, заложив руки за спину, и с любопытством разглядывал балконы, с видом человека, которому совершенно нечем заняться. «Еще тот лоботряс, все ворон считает», – мысленно сплюнул дон Рафель, с улыбкой склонившись в легком поклоне и до слез завидуя баронскому титулу. Барон ответил на приветствие с той же любезностью и в глубине души подумал, отчего же так бывает, что природа иногда ошибается и создает такие презренные существа, как его тезка Массо. «А ведь не отказался бы я быть на его месте: простой чиновник, а состояние сколотил, наверное, раза в три больше моего». Дон Рафель пересек площадь, понятия не имея о зависти, которую питал к нему рафинированный аристократ, потому что мысли его вернулись к житейским треволнениям, начавшим обретать форму в это утро в его кабинете в Верховном суде. Он пересек площадь и свернул на улицу Петричоль, едва успев увернуться от двух мальчишек, которые с криками затеяли там драку. Из зарешеченного окошка пахнуло вареной капустой, и дон Рафель скорчил гримасу отвращения, «капуста на ужин, беднота». Он остановился у книжной лавки и осмотрел здание с таким видом, будто подсчитывал, сколько оно стоит, перед тем как начать торговаться. Надпись на стекле входной двери, выполненная буквами неопределенно-розового цвета, оповещала прохожих, что это заведение, купля-продажа книг и бумаги, переплет и печатное дело, принадлежит Жуану Гали с улицы Петричоль. Желтые буквы поменьше, удивительного и тошнотворного оттенка, уведомляли, что дом Гали – единственное в Барселоне заведение, готовое выполнить любой, даже самый причудливый, заказ. Дон Рафель вздохнул в надежде, что так оно и есть. Поговаривали, что книжная лавка Жуана Гали снабжает печатным словом жаждущих братьев из трех недавно учрежденных франкмасонских лож. Поговаривали. Говорят. А еще говорят, что и доктор Жасинт Далмасес тоже масон. А еще говорят, что не только Жузеп Терсоль, владелец фабрики индийских тканей, но и Жауме Серра, хозяин торговой флотилии из восьми бригантин в Барселоне и еще восьми в Канете, – тоже франкмасоны. А еще говорят, что и среди искусников из Академии Недоверчивых попадались франкмасоны… Дон Рафель, по возможности, избегал разговоров с подобными людьми; как высокопоставленный чиновник и подданный его величества, он был тесно связан с военными и политиками высшего эшелона и не хотел иметь ничего общего с этими темными тайными обществами, которые страстно желали, как и все, только одного: править бал. А пока что это была его прерогатива. Визгливый голос женщины, гневно бранившей сопливого мальчишку, развеял думы судьи, и он снова очутился у дверей книжной лавки, перед вывеской, обещающей надежность и продуктивность. Он еще некоторое время поразмыслил: уже много лет нога его не ступала в заведения такого рода, и он в каком-то смысле страшился этого неведомого мира. Когда он наконец решил переступить порог лавки, раздался надтреснутый звон колокольчика, и он оказался в помещении, дремлющем в полумраке. Промозгло пахло сыростью. На самом верху лестницы дон Рафель разглядел владельца книжной лавки: в одной руке тряпка для пыли, на кончике носа пружинные очки, запыленная шляпа, в другой руке стопка книг. Печатных дел мастер Гали медленно обернулся, услышав, как хлопнула дверь. Он посмотрел на визитера с полным отсутствием интереса, как будто для возбуждения его любопытства люди должны были ходить в обложках, исписанных печатными буквами. Дон Рафель, в изумлении от того, с какой легкостью ему удалось преодолеть первое препятствие, вздохнул, не сводя глаз с владельца книжной лавки, стоявшего на лесенке.
– Я к вашим услугам, – произнес владелец книжной лавки, чтобы заполнить паузу.
И начал с трудом спускаться со своей дозорной башни. Когда они оказались на одном уровне, дону Рафелю стало ясно, что печатных дел мастер еще ниже ростом, чем он сам, настолько, что ему приходилось задирать голову, чтобы прислушаться к ответу посетителя.
– Я бы хотел… Меня интересует… – почесал в голове почтенный судья, – такой, такой… не знаю даже, как сказать. – Он огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что у стеллажей, забитых книгами, не выросли уши, и понизил голос, опуская сверток цилиндрической формы на изъеденный жуками прилавок. – Мне бы хотелось знать, не подскажете ли вы, какие шаги я должен предпринять для того, чтобы найти рисовальщика по имени… по имени Тобиас. – Последние слова он произнес едва слышным голосом, умирая от стыда.
Но владелец книжной лавки с большим интересом заметил, что рядом со свертком цилиндрической формы, как по волшебству, появилась серебряная монета. Он решил, что нужно дать этому важному человеку помучиться, а заодно вытянуть из него еще одну монету.
– Тобиас, Тобиас… – в вихре сомнений протянул он, краем глаза поглядывая, не зазвенит ли вторая монета рядом с первой. – Тобиас… А вы не могли бы уточнить, кого вы имеете в виду? Чем именно он занимается? – безжалостно спросил он.
– Вообще-то… гм, гм… как вам сказать… Это… это такой художник, который прекрасно умеет…
И тут появилась вторая серебряная монета. Она весело зазвенела и легла рядышком со своей коллегой, к уже полному восторгу владельца книжной лавки. А дон Рафель все мучился:
– То есть… то есть, я врач, и мне бы хотелось, чтобы он нарисовал мне несколько рисунков… Тобиас – автор этих рисунков…
– Поглядим, поглядим… – заинтересовался владелец книжной лавки, по всей видимости и думать забывший о лежавших на столике двух серебряных монетах, взяв в руки упаковку цилиндрической формы.