– Хотелось бы знать, чему я обязан удовольствием вас видеть.
Дон Антони Террадельес весьма женственным движением поправил парик, перед тем как выпалить, с пропитанной цианидом улыбкой, что, если его честь не возражает, он вскоре собирается начать против него уголовное преследование. Дон Рафель, вместо того чтобы делать вид, будто ослышался, спросил: «На каком основании, если позволите узнать?» Так было проще для всех.
– На основании того, что вы совершили преднамеренное убийство, ваша честь.
Пришлось дону Рафелю присесть. Он осерчал, расхохотался со словами «какая ерунда», закатил глаза, поцокал языком, снова расхохотался: «Я? Да ну? Я?» Он все отрицал и говорил, что вся эта история – грязная, мерзкая ложь. Он потребовал, чтобы визитеры признались в том, действительно ли они поверили в это скопление бессмыслиц. У него вспотела лысина. Он возненавидел и Эльвирушку, и ледяную улыбку этого козлища Террадельеса. И в конце потребовал доказательств.
– В нашем распоряжении находятся завещание и чистосердечное признание некоего Сизета, – солгал адвокат, поддерживаемый благонамеренной улыбкой нотариуса Тутусауса.
– Да ведь они же у меня! – вскричал дон Рафель.
– А-а-а, следовательно, они существуют. – Слова нотариуса обрушивались на судью, как камни. – Я сам их оформил. И удостоверил. И копия у меня есть, – присочинил он.
– Сизет действительно работал у меня садовником, это правда. Но все, что он наплел, – ложь!
Дон Рафель понял: пора менять тактику. Он дал себе несколько мгновений передохнуть и достал табакерку. Распроклятые руки дрожали. Он попытался скрыть свое волнение за улыбкой и перешел к намекам: «Чем бы я мог вам услужить, не нуждаетесь ли вы в чем, могу ли я предложить вам: деньги, власть, исполнение желаний; не приходило ли вам в голову, дон Антони, что вы могли бы стать первым судьей Первой палаты? Только скажите». Но с лица адвоката не сходила ядовитая улыбка. Вскоре дон Рафель уяснил, что нотариус Тутусаус склонен к тому, чтобы поговорить о деньгах, в то время как адвокат Террадельес оставался несгибаем в своем намерении инициировать открытие уголовного дела.
– Я отклоняю ваше прошение о возбуждении какого-либо дела в этом суде, – произнес дон Рафель, желая поскорее закончить эту неприятную беседу.
– Отлично, – к неудовольствию нотариуса, поднялся со стула адвокат. – Я подам прошение губернатору.
– Вы пожалеете, если решитесь на это.
– Даже не сомневайтесь, я уже решился.
Срочная аудиенция, которую дон Рафель испросил у его высокопревосходительства, не смогла состояться сразу же, в субботу: дон Пере Каро назначил ему встречу в понедельник, поскольку, в соответствии с официальным ответом, присланным комендантом Сиснеросом, его высокопревосходительство был чрезвычайно занят делами королевского двора. Дон Рафель в отчаянии смял бумагу и почувствовал, что мир вокруг него рушится. Два года он прожил с тоской в сердце; два года он потратил на то, чтобы достичь относительного душевного спокойствия, и вдруг в руках некоего странного типа, замешанного в убийстве певицы, оказывается невероятное признание Сизета: от этого типа дон Рафель избавился. Но сейчас он начал отдавать себе отчет в том, что с его смертью ничего не кончилось; что доброй половине Барселоны могла быть известна тайна судьи. И то, что он не знал наверняка, кому и что известно, делало его абсолютно незащищенным. Дон Рафель вышел из здания Верховного суда в полдень, не имея ни малейшего представления о том, что ему следовало предпринять, кроме как пасть на колени перед губернатором, признаться ему во всем и умолять о защите, пообещав за это достать для него луну с неба.
Час обеда во дворце Массо превратился в монолог доньи Марианны о том, что завтра или в крайнем случае послезавтра предстоит примерка костюмов для новогоднего молебна и праздника в честь окончания года. «Будь добр, прими это на заметку, поскольку ты тоже должен явиться для примерки. И не забудь заказать себе новый парик. И туфли. А патер Пратс сказал, что хотел бы быть на нашем месте, сидеть в первом ряду и в кресле, Рафель! Даже патер Пратс нам завидует. Дай Бог, чтобы во вторник на следующей неделе не было дождя! Ты можешь себе представить, что Розалию не пригласили к маркизу де Досриусу? Ей придется пойти на праздник к дону Пасье Гарсия, который ни в коем случае не будет столь же блестящим, как наш. Позволь узнать, о чем ты думаешь, Рафель?» Его честь взглянул на супругу и не сказал, что думает о бывшей любовнице, которую в неровный час убил, не сказал, что художник Тобиас дорисовывает для него портрет их почтенной соседки доньи Гайетаны Реном, баронессы де Черта, не упомянул распроклятого Террадельеса с никому не известным нотариусом, которые попытались прихватить его за зад и погубить его карьеру, равно как не упомянул он и Перрамона, с легкостью отправленного на виселицу, потому что в руках этого юнца оказалась информация, которой, как думал его честь, не располагал больше никто. Ни о чем этом он не сказал: только поглядел на жену блуждающим взглядом и совершенно без аппетита проглотил немного макарон. За окнами, на улице Ампле, непрестанно моросил дождь, и женщина с пристальным взглядом, которая день назад уже посещала улицу Ампле, укрылась у входа в церковь Сан-Франсеск и бесстрастно следила за дворцом Массо, хотя, невидимо для постороннего наблюдателя, мысли женщины кипели, и ей было страшно.
После обеда, в строгом уединении своего кабинета, дон Рафель развязал веревочку и развернул бумагу на столе. Он дождался, чтобы донья Марианна отправилась наносить визиты, и приказал Ипполиту, чтобы никто его не беспокоил, что он запрется у себя и будет работать. Он снова провел рукой по листу бумаги и затаил дыхание. Донья Гайетана Реном, юная баронесса де Черта, женщина неслыханной красоты, несомненно, многими желанная, чья бурная сентиментальная жизнь, однако, была хранима за семью печатями; супруга ничего собой не представлявшего подкаблучника, почти в два раза старше ее, однозначного кандидата в рогоносцы; донья Гайетана Реном, по мужу баронесса де Черта, считавшаяся одной из самых элегантных дам увядающей бурбонской аристократии города, со значительным состоянием и нескончаемым списком кандидатов в любовники, которые так навечно и останутся ничего не достигшими претендентами; донья Гайетана, недосягаемая, далекая, волшебная, загадочная, желанная, расставив ноги, обнажала свои тайны дону Рафелю, улыбаясь ему той самой невинной улыбкой, которая так опьяняла его честь. Массивное влагалище. Бедра скорее широковатые. Ох, какие груди! Выпуклые, полные, вызывающие. Ты только посмотри, какой пупок. И обожаемое лицо. Бесстыдная донья Гайетана, распутная шваль, потаскуха из потаскух (не мелькнуло ли что-то знакомое в этих словах?), лежала у него на столе, раскорячившись и выставив свою киску напоказ. «Что, теперь ты не смеешься, срамница этакая? Не смеешься теперь, когда раздвинула мне ножки? Гайетана моя распутная, теперь-то ты над моим наконечником шутить не станешь, ведь ты меня любишь, правда, крепко меня любишь и поэтому отдаешься, так ведь?» Сердце дона Рафеля билось в хорошем ритме; воображая, что вместо рисунка углем перед ним раскинулась живая дама, почти без усилия он достиг того, чтобы член его затвердел. На несколько мгновений он забылся в мечтах, представляя, будто это она сама беспрестанно ласкает его и предлагает ему все, что в ней есть тайного. Под эти невероятные мысли он и эякулировал. Завершив символическое действо вступления во владение, дон Рафель Массо, председатель Королевской аудиенсии Барселоны, почувствовал, что до глупости счастлив.
Отужинав и стоически выдержав подробный пересказ того, как две другие подруги завидуют донье Марианне, побожившись всеми святыми, что будет дома к приходу модистки и портного, и приняв решение, что у нового парика должен быть голубоватый, а не желтоватый оттенок, дон Рафель заметил, подойдя к окну в столовой, что на небе ни облачка. Не обращая внимания на надутые губы доньи Марианны, считавшей увлечение супруга астрономией пустой тратой времени и лучшим способом заработать воспаление легких, он позвал Ипполита, чтобы тот вынес телескоп в сад, и приказал ему поставить его на клумбу с бегониями.
– Прямо на цветы, ваша честь?
– Да. Может, хоть так Роман в конце концов их пересадит.
– Я ему уже дважды об этом напоминал, ваша честь.
– Значит, предупреди его в третий раз. Пусть завтра с утра этим займется, и без разговоров. Я хочу, чтобы он посадил хризантемы, уже настало их время. Бегонии в декабре! Ох уж этот Роман…
– Слушаюсь, ваша честь.
Ипполит удалился, а с ним и свет его керосиновой лампы, и дон Рафель остался один, наедине с небом. Тоска становилась все нестерпимее, поскольку у него складывалось впечатление, что вот уже несколько дней единственная цель его жизни состоит в том, чтобы залатывать прорехи в собственной биографии; и не успевал он залатать одну, как неожиданно появлялась другая. Необходимо было добраться до губернатора, пока к нему не проник Террадельес: этот человек и представленные им опаснейшие обвинения против дона Рафеля вполне могли бы его погубить. Он представил себе, что признается во всем дону Пере. Согласится ли тот замять дело? И чего потребует взамен? Или решит, что уже пришла пора раздавить верховного судью, как муравья? Бездействовать было невозможно. Завтра с утра пораньше, решил он. Вздохнул и поглядел на небеса невооруженным глазом. Орион, фантастический охотник, царил над солидным куском темного неба. Он еще не добрался до Плеяд, несчастных и вечно преследуемых жертв. Казалось, что рога Тельца служат преградой между двумя созвездиями. Дон Рафель не знал, что небеса повествуют о его жизни, потому что не умел себя понять: вот он, кровожадный охотник, а чуть поодаль – его жертвы… Ведь жертвы на небе звались Майя, Тайгета, Алкиона, Келено и Электра, Астеропа и Меропа и были дочерями Плейоны и Атланта, а Орион их полюбил… Дон же Рафель, напротив, воздыхал лишь по одной возлюбленной, по своей прекрасной Гайетане, такой же далекой, как Астеропа. Дон Рафель не мог прочесть повествование небес о его жизни. Как не мог он знать, что, направляя свой телескоп в тот вечер Дня святых Невинных Младенцев Вифлеемских, в преддверии наступления тысяча восьмисотого года от Рождества Христова, в сторону Альдебарана и Гиад