– Сегодня после обеда мы идем с визитом к семейству Масдексаксарт.
– Сегодня?
– Рафель! Они же были у нас с визитом в прошлое воскресенье.
– Но ведь я…
Дон Рафель прошел мимо супруги и продолжал подниматься по лестнице, тяжело дыша.
– Никаких «я». И надень парик как следует.
– Я уже договорился…
– Ты Уже Договорился с Масдексаксартами. Ты знаешь, что они не смогут присутствовать на новогоднем молебне?
– Да на черта он мне сдался, этот новогодний молебен? – раздраженно возопил дон Рафель, готовый схватить жену в охапку и спустить ее с лестницы.
– Рафель! – в негодовании, в недоумении, в тревоге, что-то здесь не так, чего-то я тут недопонимаю, воскликнула донья Марианна. – Позволь узнать, какая муха тебя укусила? Кто эта женщина?
– Какая женщина? – в отчаянии попытался схитрить супруг.
– Почему ты говоришь, что не сможешь пойти к Масдексаксартам?
– Я не сказал, что не смогу. Я зайду к ним чуть попозже.
– Кто эта женщина?
Дон Рафель, тяжело дыша, вошел в бельэтаж и подумал: «А что, если взять и сказать ей, что женщину эту я вижу в первый раз и что она меня только что обвинила – в моем-то доме! – что я убил бывшую любовницу. Пустяки, обычное дело, Марианна; твой муж – убийца».
– Какая женщина? – сказал он и исчез в глубине коридора.
Несмотря на то что она давно уже мыкалась по свету и умела за себя постоять, Галана чувствовала себя уставшей и несколько напуганной. Уже третий день она ходила по Барселоне. Она остановилась на постоялом дворе, расположенном в квартале Раваль, за бульваром Рамбла, и наметила, что нанесет решающий удар не позднее чем через неделю. Сначала весь этот замысел казался ей совершенно гениальным, а план действий – безупречным. Но по мере его исполнения страх начинал ее одолевать. А сейчас, когда развязка была близка, что-то подсказывало, что эта задумка может выйти ей боком. Вся эта история началась для Галаны несколько месяцев назад, когда она задалась вопросом, из каких закромов берутся деньги у Сизета и его жены, поскольку было предельно ясно, что работать они совершенно не работали. И, судя по их сермяжному виду, состоятельными рантье они, без сомнения, тоже быть не могли. У Галаны, устроившейся в дом Перика в Муре работать прислугой, было вполне достаточно времени, чтобы думать и гадать, откуда у ее хозяев столько мебели из благородного дерева и безделушек, которые Ремей так любила, хотя в доме у такой деревенщины им было совсем не место. Об этом Галана судила да рядила с двумя или тремя деревенскими кумушками. Но тайна осталась тайной. Она даже переговорила с Туйетес, экономкой сеньора настоятеля, находившейся в самом выгодном положении для того, чтобы иметь доступ к сведениям, сокрытым от посторонних ушей; но Туйетес не имела об этих вещах ни малейшего понятия, и Галане пришлось подавиться своими сомнениями и дальше прислуживать в доме Перика. Пока не случилось с ними, беднягами, несчастья и не послал ее Сизет за патером Жуаном. А тот провел весь вечер в беседе с ее хозяином, кашель которого становился все более глубоким и страшным. И в день, когда патер Эт-самое явился к ним с нотариусом из города Фейшес, ей с трудом удалось подслушать исповедь Сизета. До отпущения грехов дело не дошло, но она все поняла: ей стало предельно ясно, что тайна открылась, тайна, конечно, опасная, но с золотым дном. Для своего времени Галана могла считаться женщиной образованной. Работая подмастерьем у швеи, она научилась читать и писать, научилась считать до тысячи, а еще сложению и вычитанию. И Закону Божию, по наставлению Католической церкви. А еще вышивать, штопать и вязать крючком. Девушка она была способная, и все это прекрасно уложилось у нее в голове. Но самое главное, в ее карьере было нечто более значительное, чем у любого другого жителя поселка, за исключением сеньора настоятеля, поскольку она в течение пяти лет проработала служанкой в доме адвоката Мира, в городе Фейшес, откуда ее отослали обратно в поселок, когда наследнику крючкотвора слишком уж по душе пришлись пышные формы сметливой беднячки. Но этого Галане вполне хватило для того, чтобы смекнуть, что у богатея, сколько бы он ни тряс деньгами в качестве аргумента, всегда есть слабое место, благодаря которому он может оказаться во власти более смышленого человека. Поэтому ей не стоило особого труда догадаться, что за признанием Сизета скрывалась золотая жила, при условии, что ей удастся найти виновного раньше, чем до него доберется правосудие. И она ничуть не оробела. Она приступила к действию с азартом, которому сама потом изумлялась при мысли об этом. В тот же самый вечер, под предлогом, что, дескать, трутовика бы ей, а то огонь не развести, она явилась в домик настоятеля. Туйетес, погруженная в свои заботы, впустить ее впустила, но выдуманной отговорке не поверила. Галане хотелось подняться в комнату нотариуса, пользуясь тем, что он ужинает с настоятелем, но Туйетес разволновалась. Да ведь у Галаны и в мыслях не было ничего воровать. Что Туйетес себе вообразила? Ей просто хотелось поглядеть… Больше ничего говорить ей не пришлось, потому что Туйетес уже не нужны были никакие отговорки: глаза экономки засверкали при виде трех золотых монет, появившихся у Галаны – склонной к рискованным инвестициям – на ладони.
– Но ты должна мне обещать, что ничего не украдешь у сеньора нотариуса.
– Клянусь тебе, Туйетес.
– Не клянись. Это грех.
– Обещаю.
Монеты перешли из рук в руки, и с помощью Туйетес Галана спряталась в кладовой, ожидая наиболее безопасного момента. Там, в темноте, на нее нахлынули опасения, не безрассудный ли поступок она совершает, но отступать ей не хотелось, хотя настойчивый внутренний голосок и убеждал ее, что никогда не поздно пойти на попятную. Через полчаса, которые протекли необыкновенно вяло, Туйетес пришла за ней с керосиновой лампой в руке. В это время патер и нотариус были полностью сосредоточены на великолепном сиве из кабана, не обращая ни малейшего внимания ни на что, кроме содержимого их тарелок. Женщины вместе поднялись по лестнице в комнату для гостей.
– Уйди.
– Ну уж нет. Я хочу посмотреть, что ты тут будешь делать.
– Даже и не думай. Должен же кто-то за ними приглядывать. Представляешь, что случится, если сейчас они сюда зайдут.
Вероятность этого привела Туйетес в такое смятение, что она предпочла подождать в коридоре, в темноте. Оставшись одна, Галана направилась прямиком к переносному письменному столику нотариуса, раскрыла его, и ее взору предстал закрытый и запечатанный конверт, содержащий завещание и последнюю волю Сизета («Чтоб ты в аду сгорел, чертов Сизет, со своим подзеркальником, что я с ним делать-то буду, интересно; я золота хочу»), а под ним конверт поменьше, тоже закрытый и запечатанный, с предсмертной исповедью несчастного дурня Сизета, соучастника в убийстве, прожившего последние годы своей жизни в диковинной ссылке, запуганным и одичавшим. Галана действовала очень хладнокровно и уверенно, будто всю жизнь только этим и занималась. Казалось, ей хорошо знакомо крючкотворство нотариусов и адвокатов, приводившее в ужас стольких крестьян и вынуждавшее их обращаться к ним. Не зря она годами приглядывалась ко всему, что творилось у адвоката Мира в городе Фейшес. Итак, Галана взяла в руки конверт, заключавший в себе исповедь, и без малейших колебаний открыла его, сломав сургуч. Она достала листы и прочитала текст. Она быстро прикинула: три листа бумаги, исписанные мелким, но хорошо понятным почерком. На всех трех листах стоит подпись, как она и надеялась. Она еще раз перечитала документ и оставила себе лист, лежавший в середине. Она достала чистый лист бумаги из того же переносного письменного столика и положила его между оставшимися двумя листами. Затем порылась в ящиках столика в поисках кусочка сургуча и печати, отскребла ногтем остатки высохшего сургуча и при помощи керосиновой лампы снова запечатала конверт с исповедью. Все вместе заняло у нее шесть с половиной минут, в продолжение которых Туйетес кусала себе ногти в темном коридоре, а патер услышал шорох наверху и сказал нотариусу: «Видать, завелись у нас опять эт-самые, в смысле, мыши», – а нотариус ничего ему не ответил потому, что в гробу он видал эт-самых мышей, и потому, что пил такое крепкое вино, что оно требовало полного его внимания. Галана еще раз оглядела кощунственно вскрытый и вновь запечатанный конверт. Было практически ничего не заметно. Она положила конверт на свое место и вышла из комнаты. Туйетес вздохнула, женщины вместе спустились по лестнице на цыпочках, и, когда они были уже на лестничной площадке в прихожей, Туйетес воскликнула:
– Хотелось бы знать, чем ты там занималась, там, наверху?
А та ей:
– Ах, Туйетес!.. В конце концов придется тебе об этом рассказать, но поклянись мне, что никому не скажешь.
– Обещаю. Клясться грех.
– Хорошо. Ладно. Мне нужно было посмотреть, не присвоил ли себе нотариус перстень несчастного Сизета.
– Пресвятая Дева!.. Да неужели…
– Ты понимаешь, я хватилась перстня, а несчастный Сизет сам за себя постоять уже не может…
– И нашла?
Галана достала из кармана перстень и показала ей. Бедняжку Туйетес чуть удар не хватил:
– Ты же мне обещала, что ничего не украдешь.
– А я ничего и не украла. Я возвращаю Сизету то, что ему принадлежит. А ты мне обещала, что никому не скажешь, не забывай.
Туйетес перекрестилась, и, поблагодарив ее за услугу, Галана опрометью унеслась прочь, потому что ей жалко было оставлять Сизета одного так надолго, ведь эту ночь он, может быть, уже не переживет.
Закон природы, более универсальный, чем все законы термодинамики[230], вместе взятые, гласит, что на неделе нет времени более безмятежного, чем первые послеобеденные часы по воскресеньям. Не стало исключением из правил и это воскресенье: богачи и бедняки умиротворенно переваривали томленый рис или же вермишель с мясом, а на мокрых улицах не осталось ни души. Шел четвертый час, Галане было очень жутко и в то же время ясно, что шансы пойти на попятную стремительно улетучивались. Часовня Маркуса. Женщина закуталась в шаль, потому что было промозгло и моросил дождь. Она не заметила, что в нескольких метрах от часовни, за постоялым двором, судя по всему уже давно, стояла запряженная лошадью карета. Казалось, что кучера, с безразличным выражением лица сидевшего на козлах, не интересовало ничего, кроме холода и дождя, с которыми ему волей-неволей приходилось мириться. Прошло пять минут, десять, четверть часа, и в конце концов Галана нетерпеливо взмахнула рукой. Именно тогда кто-то сидевший внутри постучал тростью в крышу экипажа, и кучер подстегнул лошадь, чтобы она пробежала те несколько метров, которые отделяли их от часовни.