– А я, к превеликому несчастью, никуда не спешу. – И, говоря это, Нандо думал об Андреу, кончившем свои дни на виселице из-за того, что его приятель в дальних краях волочился за крестьяночками да писал никому не нужные письма. – И знаю, что продлится это долго.
– В этом нет ни малейшего сомнения. Машина правосудия работает медленно.
– А в этом случае будет работать еще медленнее. Поскольку им придется признать свою ошибку.
– Да, да… – нетерпеливо перебил адвокат, у которого было полно дел.
– Добиться этого будет очень трудно: именно сегодня я уже обсуждал свою просьбу с председателем Верховного суда.
– Ах вот как? – навострил уши адвокат.
– Да. И он дал мне понять, что моя цель полностью противоречит его интересам.
– Вы рассказали ему, что хотите добиться пересмотра дела мадам де Флор?
– Да. И ему это пришлось совсем не по вкусу.
– И… как вы его нашли? Как самочувствие дона Рафеля?
– Как самочувствие? Да кто его разберет. Я в первый раз в жизни с ним разговаривал; я не был с ним знаком до сегодняшнего дня. Нервный какой-то. – Сортс улыбнулся. – И в каком-то смысле мне показалось… Так, пустяки.
– Расскажите, расскажите, – подбодрил его адвокат.
– Да нет, мне просто показалось, что мое намерение добиться пересмотра дела его глубоко задело. Глубочайшим образом.
Адвокат Террадельес откинулся назад на спинку стула и стал, по своему обыкновению, вертеть в руках перо. Он улыбнулся и встал, давая Сортсу-младшему понять, что они еще вернутся к этому вопросу.
– Нервничает, стало быть, его честь, – заметил он на прощание.
И, глядя визитеру вслед, прикидывал в уме. О да, он был весьма заинтересован в том, чтобы заняться пересмотром дела мадам де Флор! Даже если считать его заранее проигранным, главное – тут можно было открыть новый фронт для лобовой атаки этой крысы дона Рафеля.
С точки зрения моральных принципов адвокат дон Антони Террадельес не особенно отличался от дона Рафеля: за годы, проведенные в скитаниях по коридорам Верховного суда, он досыта насмотрелся на человеческие невзгоды, и это притупило его чувство сострадания: так, уже не трогает врача страдальческая гримаса больного. Не потому, что очерствело его сердце: эта непроницаемая оболочка – единственная возможная защита от нескончаемых приступов чужой боли. Дону Антони Террадельесу было ясно, что момент следует ловить, а служебное положение существует для того, чтобы им пользоваться. Это он прекрасно понимал. Единственное, что отличало его от дона Рафеля, так это то, что дон Рафель был наверху, а пока он наверху, всем остальным дорога туда заказана. А еще, три года назад, дон Рафель заставил его пойти на попятный в одном выгодном спекулятивном дельце (речь шла о закладе и продаже имения), которое принесло бы адвокату весьма и весьма солидную кучу денег. А эта сволочь заставила его отступиться. А когда страсти улеглись, дон Рафель, не поднимая шума, сам провернул эту сделку и забрал все денежки себе. Этого адвокат Террадельес никогда ему не простит. А теперь у него появилась возможность взять его за жабры.
– Котлету из него сделаю, – сказал он вслух безмолвным фолиантам, покоящимся на книжных полках его кабинета.
Утро выдалось очень непростое. Судьи-магистраты всех трех палат и еще один прокурор потребовали аудиенции у его чести. Все они хотели того же, чего и обычно хотят судьи-магистраты и прокуроры. Но во взгляде каждого из них дон Рафель усматривал невидимый ранее блеск, в складках рта оттенок презрения, в речах вместо почтительного молчания, характерного для былых времен, язвительные замечания. Он провел все утро, задыхаясь от тоски, с тревогой в глазах и бешено колотящимся сердцем.
Да, дона Рафеля одолевал страх, непомерный страх. Но, кроме того, он безмерно страдал от бессилия перед всеобщим саботажем, против которого он не мог ничего предпринять. Это чувство приумножалось, когда он думал о других возможных последствиях катастрофы: вся эта история будет предана огласке и люди смогут показывать на него пальцем и смеяться себе под нос; это было невыносимо. И дон Рафель ходил по присутственному зданию с тревогой в глазах в поисках врагов, затаившихся за гобеленами. Он перенес встречу с начальником тюрьмы, расположенной на пласа дель Блат, и отложил sine die[233] ответ на запрос о том, чтобы Верховный суд рассмотрел два случая злоупотреблений со стороны военных. Более трех раз он прикидывал, имеет ли смысл пригласить суперинтенданта полиции к себе в кабинет для того, чтобы обсудить этот вопрос в официальной обстановке. Но все же передумал, поскольку опасался, что это может раньше времени спровоцировать агрессивные маневры со стороны распроклятого Сетубала. А ему совсем не хотелось, чтобы скандал разразился прямо в помещении Верховного суда. Ни в коем случае. В двенадцать часов, в полдень, сердце его замерло, кровь в жилах застыла и дыхание остановилось: ему принесли срочную повестку, чтобы он немедленно явился к губернатору.
Каждый раз, когда его вызывали во дворец губернатора, путь туда становился для него сущим мучением: «Зачем я ему понадобился, к чему такая спешка, почему я не получил приглашение заранее, по какой причине повестку подписал полковник Вильявенсио, а не этот идиот Сиснерос; в этот час аудиенция, скорее всего, будет недолгой, поскольку время обеда для его высокопревосходительства – дело святое. Будет нагоняй? Или просто выговор? А может быть, меня похвалят? Поздравят? У него уже был Террадельес?» Когда его мысли дошли до этого места, экипаж уже въезжал на пласа Палау, проделав короткий путь от пласа Сан-Жауме. А еще, каждый раз, когда они проезжали мимо улицы Капучес, что находится чуть ниже улицы Аржентерия, сердце его замирало. Но в этот дождливый, тоскливый полдень мысли дона Рафеля были чернее туч, которые терпеливо собирались над Барселоной, пока что проливая лишь малую толику дождя, но угрожая потопом, после которого весь город окажется погребен под слоем глины, о, как это было бы прекрасно.
– Боженька ты мой, дон Рафель, вы не здоровы?! – участливо осведомилось самое важное лицо в Каталонии у его чести, превратившегося в комок нервов.
– Никак нет, ваше высокопревосходительство. Легкое недомогание, ваше высокопревосходительство…
И дону Рафелю показалось, что дон Пере усмехнулся себе под нос, без сомнения, для того, чтобы дать ему понять, что он в курсе дела, он знает, что перед ним стоит обыкновенный убийца, совершивший преступление при отягчающих обстоятельствах, ничтожный укрыватель трупов, нарушитель служебного долга, результатом чего явилась смерть другого лица, скрывающий улики и препятствующий осуществлению правосудия, злоупотребляющий служебным положением, приводящий весь свет в негодование, недостойный звания подданного и неверный муж. Но это еще не все, ведь каждый живет как знает; кроме этого, по улыбке дона Пере было предельно ясно, что ему известно, как бездарно дон Рафель угодил в ловушку такого чрезвычайно опасного и скользкого осьминога, как распроклятый дон Херонимо де лос Розовос Кустос, «гори он в преисподней, когда умрет, и поскорей бы. Неужели же это известно уже всей Барселоне?» Дон Рафель чуть было не пал перед ним на колени, чтобы молить о пощаде, молить о правосудии, молить о том, чтобы португальца кто-нибудь остановил, потому что единственное, чего он хочет, – это присвоить себе состояние честных людей, ведь если у тебя выдался дурной день, это совсем не значит, что ты настоящий убийца в соответствии с буквой закона.
– Он из Эстремадуры, дон Рафель.
– То есть как это, в каком смысле? – всполошился председатель Верховного суда.
– Шеф полиции не португалец. Он из Эстремадуры.
– Да я… да…
– Вы, наверное, думали вслух. Я так полагаю.
– И что же я сказал? – еще сильнее перепугался он.
– Он что же, вам свинью какую подложил, наш дон Херонимо?
– Нет, что вы! – Сам не зная откуда, дон Рафель вытянул из себя улыбку и пощечинами прибил ее к лицу. – Но этот человек мне очень неприятен.
– Я бы сказал, что это человек… опасный… но я вас пригласил не для того, чтобы толковать о суперинтенданте Сетубале, дон Рафель, а для того, чтобы внести ясность в один вопрос, который начинает меня беспокоить.
– Я весь внимание, ваше высокопревосходительство. – Увы! Что за новая трещина ведет в бездну отчаяния? Адвокат Террадельес, без сомнения, его опередил.
– Дело мадам де Флор.
– Да, ваше высокопревосходительство?
– Дон Мануэль Годой лично поздравил меня с быстрым раскрытием дела. Довожу это до вашего сведения…
– А…
– Но я получил еще и жалобу… так скажем, от одного военного, касательно недостаточного рвения, проявленного Третьей палатой в вопросе сбора свидетельских показаний…
– Но, ваше высокопревосходительство…
– И выходит, что у одного из этих свидетелей была информация, достаточная для того, чтобы доказать невиновность приговоренного.
– Но помилуйте… Позвольте мне объяснить, ваше высокопревосходительство…
– Несмотря на это, и вы, и Уголовная палата действовали так, как будто вам было необходимо срочно приговорить его к смерти.
Губернатор замолчал и начал буравить верховного судью глазами. Председателю Аудиенсии было предельно ясно, кто направил на него эти острые иглы: молодой лейтенант. Тот паренек, приятель осужденного. Но с какой головокружительной быстротой он добрался до высших эшелонов! На несколько мгновений дон Рафель задумался о том, что губернатор мог привести в движение такие силы, по сравнению с которыми угрозы Сетубала покажутся пустой шуткой. И пошел в атаку. Совершенно просчитавшись, пошел в атаку:
– Вы же сами сказали мне, что он виновен. Вы торопили меня, чтобы я поскорее довел это дело до конца.
– Дон Рафель… – прервал его ледяным ядовитым тоном дон Пере, – будьте любезны навсегда запомнить, что я ни при каких обстоятельствах не мог дать вам совета, идущего вразрез с требованиями правосудия, которые всегда руководили любыми моими действиями. Пересмотрите дело Десфлор.