ре, вы понимаете, сеньор Террадельес? А когда я отдал ему конверт… А конверт был как раз вам адресован…»
– Какой еще конверт? – навострили уши нотариус и адвокат.
– Да так… По просьбе виконта Рокабруны. Там…
Тут все встало на место. И Нандо пришел в отчаяние. Все до такой степени встало на место, что теперь они понимали, почему Массо так интересовало стереть этого злополучного Андреу с лица земли. И Нандо пришел в еще большее отчаяние. И поскольку не было больше нужды ходить вокруг да около, поскольку стало предельно ясно, что интересы всех троих мужчин, собравшихся в этом кабинете, самым удовлетворительным образом совпадали, дон Антони Террадельес несколько напыщенно объявил, что берется за это дело, что согласен копаться в грязи до тех пор, пока не добьется пересмотра решения суда и нового расследования, и что он уверен: «Дело это мы выиграем, любезный Сортс, и восстановим добрую память вашего покойного друга».
Но Нандо Сортс, дойдя до этой точки, уже не особенно заботился о доброй памяти друга. Им овладело и укоренилось в глубине его души полное отчаяние. То же отчаяние пережила и Тереза, когда узнала, что медальон любви отправил Андреу на виселицу. Жизнь бывает бессердечна: Тереза и Нандо, те двое, кто любил Андреу, стали причиной его смерти. И Андреу умер в одиночестве, пока он развлекался с il bravo capitano Lupo[236].
– Великолепно выглядим, не правда ли?
Донья Марианна гордо любовалась своим отражением в платье для новогоднего молебна и заодно поглядывала на мужа, который с грустью смотрелся в то же самое зеркало.
– Такое ощущение, что тебя ведут на убой, Рафель. Что с тобой такое, хотелось бы знать?
«Ты понимаешь, я убийца, а бессовестные люди скоро из меня высосут всю кровь. Эта дрянь дон Херонимо хочет разорить меня в обмен на молчание; в обмен на то, что он никому не скажет, что это я убил Эльвирушку мою любимую, а также в обмен на то, что никому не скажет, что я – любитель неприличных рисунков с изображением доньи Гайетаны. А сегодня в полдень ко мне явился адвокат Террадельес и сообщил, что я могу быть уверен: честное имя мое уже потеряно, что он подает прошение о пересмотре дела мадам де Флор и раскроет всему свету мое преступление, которое таковым не являлось, а произошло в целях самозащиты. „И нелегко мне будет, – сказал Террадельес, – остановить юного лейтенанта Сортса, который хочет вас убить собственноручно и тем самым сэкономить силы палачу“. Это если еще они не отправятся к дону Пере с настоятельной просьбой с позором сместить меня с должности. Ты понимаешь, через день-два я стану посмешищем всей Барселоны. И ты вместе со мной, Марианна. Мы со стыда сгорим, ведь люди будут толковать обо мне, смеясь себе под нос, и говорить: „Кто бы мог подумать, что за проходимец, а ведь так я и знал, что-то с ним было неладно; картинки неприличные, убийство. А ведь был-то он судья“. А я не хочу, чтобы так говорили, Марианна, потому что не могу позволить, чтобы надо мной потешались. Ни за что. Вот что со мной такое. И что со всем этим делать, я не знаю. Такие дела, Марианна».
Но вместо того чтобы все это ей сказать, дон Рафель продолжал глядеться в зеркало с грустным видом, как будто хотел поменяться местами со своим отражением. «Уверен, что там, в зазеркалье, нет столько ненависти и интриг. Вне всякого сомнения, Марианна. А тебя я туда не возьму, я хочу там остаться один: наедине со звездами и туманностями, не просящими ничего взамен».
– Ты не заболел, Рафель? Вот было бы некстати тебе сейчас что-нибудь подхватить, как раз перед новогодним молебном и праздником у маркиза.
«Ты и не представляешь, Марианна, как мне больно. Здоровье у меня в порядке, а вот душа болит. Я на пороге такого ужасного ада, который никогда и вообразить не мог. Скоро я стану предметом пересудов во всех домах города. Скоро я испытаю худшее и самое невыносимое унижение».
– Может, хочешь прилечь? – разочарованно спросила донья Марианна. – У тебя жар?
– Нет. Пойдем на новогодний молебен. – Дон Рафель поглядел на карманные часы. – Уже пора, мы должны быть там до прибытия губернатора.
– Это один из прекраснейших гимнов католического богослужения[237]: проникновенные, но простые слова, возвышенные понятия, апогей чувства. Это пламенная поэзия, божественный дифирамб, вдохновенно возносящийся к Небесам. «Aeterna fas cum sanctis tius in gloria numerari»[238]. Он прославляет тройственность и единство Божие.
– Благочестивый отголосок иерусалимского богослужения.
– Бесспорно, патер Касканте. – И его светлость епископ Диес Вальдес продолжал проповедовать на литургические темы официальным лицам, во главе с губернатором собравшимся в ризнице, дабы откушать пирожных с бокальчиком сладкого вина, чтобы скоротать время в ожидании крестного хода. – «Te Deum» есть восхваление вочеловечившемуся Слову, напоминание о кульминационных моментах Его земной жизни и не терпящее отлагательств воззвание.
Монсеньор продолжал свою речь, уставившись в потолок ризницы, вероятно воображая, что ему внимает собрание именитых теологов. Каноник Пужалс, не говоря ни слова, наблюдал за происходящим на почтительном расстоянии.
– В этом гимне представлены все разумные существа (ангелы, святые и Церковь в полном составе), падшие ниц перед Святой Троицей и поющие ей хвалу, исповедуясь Отцу, Сыну и Святому Духу. Он также содержит, содержит…
– Многочисленные аллюзии? – пришел на подмогу епископу каноник Касканте.
– Бесспорно, патер, бесспорно. Содержит многочисленные аллюзии на присутствие Христа во всех Его ипостасях: Царь Славы, Вечное Слово, ставшее плотью, Искупитель, Триумфатор и Верховный Судья. Это также не терпящее отлагательств воззвание к Спасителю с просьбой принять нас в вечную славу Небес со всеми святыми, и «in gloria numerari»[239] как раз об этом… Все это, господа, содержится в сем благодарственном песнопении…
Монсеньор Диес Вальдес перевел дыхание и отхлебнул винца. Воспользовавшись его молчанием, официальные лица несколько оживились. Патер Касканте искоса поглядел на каноника Пужалса, пытаясь дать ему понять, чтобы тот помог прервать достопочтенного епископа, который, судя по его мимике, как раз собирался указать крайне заинтересованным этим вопросом официальным лицам на сходства и различия между гимнами «Te Deum» и «Gloria in excelsis Deo»…[240] Но каноник Пужалс не уловил мольбы о помощи, сквозившей во взгляде его коллеги, будучи занят мыслями о том, что «Te Deum», по сути своей, с соблаговоления его светлости, – это просто-напросто организационная неразбериха.
– И если позволите… – произнес епископ, вытирая губы после того, как глотнул вина, – я могу раз и навсегда разъяснить вам все различия… Нет, сходства и различия между этими двумя изумительными славословиями: «Te Deum» и «Gloria in excelsis Deo»…
Каноник Касканте обреченно вздохнул, а патер Пужалс незаметно вышел из ризницы.
Новогодний благодарственный молебен прошел с достаточным успехом, без помех организационного характера, несмотря на то что в последний момент к числу официальных лиц, для которых были предназначены кресла, присоединился еще и португальский посол, которому по дороге в Мадрид пришла в голову блестящая идея насолить канонику Пужалсу.
В то время как все сливки барселонского общества воздавали Господу хвалу и благодарение за наступление нового века (проникновенными словами прославляя тройственность и единство Божие), дон Рафель Массо делал над собой титанические усилия, не для того, чтобы сосредоточиться, а для того, чтобы не показать виду врагам, что разваливается на мелкие кусочки: пускай они видят, что он неколебим, пускай страшатся возможной контратаки со стороны своей жертвы; пускай проникнутся ужасом, который заставит их передумать и отказаться от мысли его преследовать… Эти усилия настолько превышали его человеческие возможности, что времени для того, чтобы прислушаться к хвалам Всемогущему Богу, Всеблагому и Всепрощающему, у него не осталось. А донья Марианна, пребывая на седьмом небе, парила в облаках от счастья и краем глаза наблюдала, приковано ли внимание доньи Розалии и доньи Агнес, сидящих за ней на скамье, к великолепию ее кресла.
Успех новогоднего молебна был очевиден, несмотря на негодование конгрегации сестер Святого Августина по причине предпочтения, оказанного монахиням ордена Святой Клары[241]; вопреки ропоту капуцинов, которых совершенно затмили францисканцы, и невзирая на возмущение братства Обездоленных, глядевших, не будучи в силах что-либо изменить, на то, как выскочки из братства Крови начинают играть решающую роль, а с чего бы это, и пары десятков важных персон, которые, не будучи сочтены достаточно официальными лицами, на протяжении всей службы промучились вопросом, почему дону Рафелю досталось кресло, а им, гораздо более достойным, не досталось.
Это был вполне успешный новогодний молебен: облачения сияли безупречной белизной; безукоризненным было и качество ладана, который пришлось поспешно принести из церкви с пласа дель Пи, поскольку главный ризничий забыл им обзавестись. Достойный орган, приличный хор. Откровенно говоря, для каноника Пужалса это был предел мечтаний. И когда довольные и горделивые официальные лица направились к выходу, он облегченно вздохнул, понимая, что, если прямо сейчас Кафедральный собор не поглотит геенна огненная, беспокоиться ему больше не о чем. Мимоходом он обратил внимание на странное выражение лица дона Рафеля Массо; тот выглядел так, как будто это ему пришлось заниматься организацией этого великолепного литургического акта.
Когда они вышли на площадь перед Кафедральным собором, на пропитанный дождем свежий воздух, донья Марианна внезапно почувствовала некое разочарование, наступающее при завершении долгожданного события. «И все? И больше ничего?» – думала она. Но тут же сама себе возражала, клянясь, что день этот имел для ее жизни крайне важное значение. А вечер еще даже не наступил, и самое лакомое блюдо – праздник в доме маркиза – было еще впереди.