«коньяк-опиум» было на исходе, и Артем смог бы сейчас сосчитать все свои швы, не раздеваясь. Разговор он поддерживал именно для того, чтобы отвлечься от этой арифметики.
— А какие причины были у вас, сэр? Деньги? Ненависть к СССР? Почему вы передали «Красный Пароль»?
— Я не передавал его, Боб.
— Ага, а моя бабушка умерла бездетной.
«Лучше бы оно так и было…»
Конечно, Файнштейн знал, что они не уедут дальше ближайшего поста. И Боба Коленко подсунул ему не случайно. И даже — вот добрая душа! — поделился с ним кое-какой информацией. Артем чувствовал, что через него израильтоны норовят протащить какую-то дезу. Время авианалета? Вряд ли это деза. Для протаскивания такой дезы не нужен Боб Коленко. Не его специальность. Специальность Боба — широко растиражированные жареные факты. Хрен тебе, Бобик, а не жареные факты.
— Боб, а что вам наболтал Семен?
— Наврал, что я сделаю лучший репортаж в своей жизни. Что моей помощи просит тот самый офицер, который подал сигнал к началу войны.
— Воистину, наврал. Я прошу за него прощения, Боб.
— Послушайте, капитан! Я чуть ли не сутки мотаюсь по нашим фронтам и тылам со своей камерой. И везде говорят о таинственном офицере, который передал «Красный пароль» и был убит красными на Роман-Кош. А в Корниловской дивизии так прямо называют имя этого офицера. Ваше имя, капитан.
— А как ваше полное имя? Борис? Роберт?
— Бонифаций, — слегка смутился журналюга. — Не надо ржать.
— Не буду. — Верещагин действительно старался избегать всяких предельных для ребер и носа нагрузок, как-то: смех, кашляние и чихание. Особенно — последнего. Ему казалось, что один чих — и все, что с таким трудом собрала Фаина Абрамовна, разлетится вдребезги.
— Вы опять уводите меня от темы. Капитан, я же не требую настоящих военных тайн. Но люди, жизнь которых подвергается опасности, имеют право хотя бы знать правду. Как так вышло, что военные решили оказать сопротивление советским войскам?
— Откуда я знаю, Боб? Что я, генерал?
— Объясните хотя бы с точки зрения капитана. Еще вчера вы были за общую судьбу голосовали за СОС на выборах…
— Поправка, Боб: был против и не голосовал.
— Но остальные-то были за! Семьдесят процентов активных избирателей! Значит, и как минимум пятьдесят процентов армейцев. Человек не робот, капитан! Он не может в одну минуту переменить программу.
— Еще как может. Обманутая надежда и преданное доверие легко оборачиваются лютой ненавистью. Вы журналист и знаете, что случилось с Черноком. Как по-вашему, что мы должны были делать?
— И вы решили подать сигнал к началу войны?
— Боб, Я ЕГО НЕ ПОДАВАЛ! Поклянусь хоть на Библии, хоть на детекторе лжи: я его не подавал!
— А что же вы делали на Роман-Кош?
— Я не был на Роман-Кош.
— Не были?
— Не был.
— Ладно же… — Боб замолчал. Дверь открылась и на пороге возник «плечистый в талии» подполковник Ставраки.
— Это он? — спросил подпрапорщик.
— Он, — выдохнул Ставраки. — Арт, вы просто неповторимы. Вам мало газетной славы, вы решили обаять телевизионщика?
Верещагин встал.
— Я не выбирал себе компанию, сэр.
— А кто выбирал?
Артем не ответил. Боб тоже — видимо, о своем участии Файнштейн попросил не упомнать. Такой скромный Файнштейн.
— Вечно вы ищете на свою задницу приключений, — беззаботно сказал подполковник. — Хм, ну, по крайней мере стоите на своих ногах. Могло быть и хуже.
Они вышли во двор и сели в штабную машину — модифицированный джип «скарабей» завода «Руссо-Балт». Ставраки сел за руль, Артем — на заднее сиденье, обхватив спинку переднего и положив на нее голову.
— Что, так плохо? — в голосе подполковника прорезалось совершенно неподдельное участие.
— Угу.
— Я прихватил с собой аспирин.
— Я ваш должник по гроб жизни.
Артем проглотил четыре таблетки и запил тоником, который подполковник предусмотрительно достал из бардачка. Вроде стало легче… Он и не заметил, как машина тронулась с места…
— Да, от вас я такого не ожидал… — сказал подполковник. — От вас никто такого не ожидал! Я вам честно скажу: я горжусь! Вот так командуешь человеком, командуешь… Нда-а…
— Что происходит? Ну, вообще, что делается?
— Ну, вот только что вышибли их из Симфи. Остались Керчь и Севастополь. Нет, конечно, их везде полно, но это теперь так, разрозненные части… На три дня работы. Знаете, кто проиграл войну? Их интенданты. Я бы таких вешал, честное слово. У них очень плохо с боеприпасами, так что партизанить не выйдет…
В кузове зашевелился капитан спецназа ГРУ Владимир Резун.
— Жиды проклятые, — сказал он и снова впал в прострацию.
— Что это за тип?
— Капитан советской военной разведки. Сволочь редкостная.
— Это он вас… так?
— Что? А-а, нет… — Арт улыбнулся, — Спецназ ГРУ меня на руках носил. В общем… мне не повезло. А потом повезло. Мне сегодня вообще ужасно везет.
— Они и видно…
— Что с моими людьми?
— «С моими людьми!» — фыркнул Ставраки. — Сандыбеков жив… Хикс тоже… Сидорук, кажется, погиб.
— Миллер?
— Умер в госпитале, бедняга. Днем было большое сражение возле Почтовой, он получил пулю в горло. Ага, вы знаете, как отметился ваш грузин, Берлиани? Это просто комедия. Взял в плен их полковника и вышел на связь с их дивизией. Предложил обменять его на вас. Арт, вы что, плачете?
— Смеюсь, сигим-са-фак… Гия, храни тебя Господь…
— Но все-таки, Арт… Как вам это пришло в голову? Вот вы тогда стояли, разговаривали со мной и Козыревым — и уже знали?
— Догадывался.
— И знали, что нарушите Устав, присягу…?
— Вы чем-то недовольны?
— Упаси Бог! Я всего один день просидел взаперти, а такого дерьма нахлебался… Но Арт, это как-то странно: вот живет себе человек, живет, а потом наступает день, и бац! — один герой, а второй — нет. И не то, чтобы этот второй был каким-то трусом… А вот просто ему в голову не приходит взять и что-то сделать…
— Это все потому, Антон Петрович, что я хочу быть самым умным. Вот все шагают не в ногу, один я — в ногу…
— Арт, ну, честное слово… Нехорошо… Знаете, кто старое помянет — тому глаз вон…
Впереди замаячила статуя Барона. Безвкусное конное изваяние, бездарное подражание Клодту, теперь походило на объемную иллюстрацию к известному роману Майн Рида — советские мотострелки упражнялись в стрельбе до тех пор, пока свое меткое слово не сказали танкисты. Безголовый Врангель (то-то порадовался бы господин Лучников!) благословил их машину простертой дланью.
Им пришлось выйти из джипа, и почти тут же в свете фар «Святогора» из ближайшего кордона нарисовался человек в не новом дождевике того фасона, какой носят крымские моряки. Их ждали, их должны были встретить…
Очередной пристальный луч. Артем прикрыл глаза и сжал кулаки.
— Он это, он, — сказал Ставраки.
— Большое спасибо, господин подполковник, — кивнул человек в морском дождевике. — Добрый вечер, капитан Верещагин. Флэннеган, капитан второго ранга, ОСВАГ, к вашим услугам. Следуйте за мной…
Артем увидел протянутую руку Ставраки и пожал ее.
— Знаете окончание поговорки? — спросил он. — Кто забудет — тому два. Прощайте, Антон Петрович.
16. ОСВАГ
Шлоссер: Какой пехотный капитан стал бы
разговаривать в таком тоне с майором абвера?
Скорин: Побывавший в гестапо.
Полковник Воронов боролся со сном при помощи ударных доз кофеина. Пока что полковник побеждал, но он не знал, удастся ли ему удержать свои позиции до следующего полудня. А получить хотя бы час отдыха раньше не представлялось возможным.
Ему нужна свежая голова. Сегодня на брифинге старших командиров ему нужна свежая голова. Кто одолжит ему свежую голову? Никто, пожалуй. Ни у кого из сотрудников ОСВАГ, целый день мотавшихся по всем фронтам, не найдется свежей головы.
Впрочем, кое-кому еще хуже. Допрос длится уже два с половиной часа, и человек за стеклом одностороннего зеркала близок к обмороку, но на это здесь есть медик. Упасть в обморок ему не дадут.
— Может, хватит? — спросил полковник Адамс. — Его спрашивают об одном и том же в сорок четвертый раз.
— Я знаю, полковник, — откликнулся Воронов.
— Эта история с МОССАДом выглядит насквозь неправдоподобной.
— Хм-м… Медицинский эксперт сказал, что швы накладывал израильский медик. Медицинские скобки — израильского производства. Накладывали их израильским хирургическим степлером. Все равно, что расписаться у человека на спине… И вообще за ситуацией чувствуется типично МОССАДовское нахальство. Как раз в эту часть истории я верю.
Адамс покосился на его бесстрастное лицо и снова перевел взгляд на квадрат зеркала. Его плотно стиснутые губы выражали осуждение. Но не высказывали. Армейский офицер не может высказать свое осуждение осваговскому палачу, поелику осваговский палач снимает с армейского офицера довольно тяжелое обвинение.
— All right, Flannahan, enough, — сказал Воронов, нажав кнопку селектора.
Капитан второго ранга Флэннеган не подал виду, что услышал команду, прозвучавшую в крохотном наушнике, но тут же быстро и грамотно свернул допрос. Его собеседник закрыл глаза и положил голову на руки, скрестив их на столе. Флэннеган одернул его: сидеть прямо, не спать.
Воронов нажал на селекторе другую кнопку.
— Ди, по чашке кофе всем нам, две чашки — в комнату для допросов. Мне и капитану — бензедрин. — Он отключил связь. — Хотите побеседовать с ним, господин полковник?
— Я? — удивился Адамс. — Зачем?
— Ну, это ведь вас обвиняют в срыве мирного воссоединения…
— Вас тоже.
— Да… Меня тоже. Брифинг — через сорок минут. Стенограмма допроса будет расшифрована… — Воронов покосился на стенографистку.
— За полчаса, сэр… — отозвалась девушка. — Печатать все подряд или только самое главное?
— Главное. Господам командирам дивизий некогда будет читать по сто раз одно и то же.