Две минуты прошли в молчании. Вероятно, Вашингтон ожидал, что подчиненный извинится и всё пойдет по-прежнему, но этого не произошло.
Час спустя он сам послал к Гамильтону Тенча Тилгмана, чтобы тот передал его извинения и пригласил для спокойного разговора, должного загладить досадное происшествие. Гамильтон попросил сказать, что его решение бесповоротно и разговор ни к чему не приведет. Чтобы лишить Вашингтона возможного ходатая в лице своего тестя, он написал Филипу Скайлеру, сообщив о разрыве и выставив Вашингтона капризным начальником-самодуром, срывающим раздражение на подчиненных и не приемлющим никакой критики. Своему приятелю Джеймсу Мак Генри Гамильтон хвастливо сказал, что в кои-то веки Вашингтон поплатится за сварливый характер. Впрочем, он согласился исполнять свои обязанности, пока «шеф» не подыщет ему замену.
Потеря Гамильтона была для главнокомандующего существенной, но не настолько, как потеря Виргинии. Тогда же, в феврале, он отправил туда экспедиционный корпус под командованием Лафайета, чтобы дать отпор британцам. Если вдруг удастся захватить Арнольда, пристрелите его на месте, велел он, теперь не до церемоний. Но предателю вновь удалось уйти.
Переговоры с французами в Ньюпорте не сильно продвинули вперед союзнические отношения. В расстроенных чувствах Вашингтон вернулся в Нью-Виндзор и обнаружил письмо, какого никак не ожидал. Спикер виргинского Законодательного собрания Бенджамин Гаррисон извещал его о том, что его мать Мэри Болл подала прошение о назначении ей пенсии, поскольку она находится без средств к существованию из-за огромных налогов, которые вынуждена платить. «Я взял на себя смелость не дать хода этой просьбе, предполагая, что она будет Вам неприятна. Не сомневаюсь, что собрание охотно ее удовлетворит, Вы только скажите, делать нам это или нет», — писал Гаррисон.
Вашингтон решил, что его мать окончательно выжила из ума: обращаться с такой просьбой к законодателям, ставя его в дурацкое положение, и не написать ему самому! Правда, он и сам не послал ей ни строчки с начала войны, но он же перед отъездом принял все необходимые меры, чтобы ее обеспечить! И потом, она же там не одна, рядом Бетти с мужем! Вашингтон написал Гаррисону длинное письмо, изложив всю историю своих мучений. Он купил матери дом с садом во Фредериксберге и велел своему управляющему помогать ей деньгами в его отсутствие. Он согласился платить ей ренту за ее собственное поместье, которое, кстати, приносило вполовину меньше денег, чем он отправлял. Он даже продал рабов, чтобы уплатить огромные налоги на собственность. За всю войну он не получал от нее никаких жалоб и был в полной уверенности, что она ни в чем не нуждается! Он просил собрание не предпринимать никаких шагов по поводу пенсии, пообещав уладить дело самостоятельно.
Гамильтон, оставивший ставку главнокомандующего в апреле, просил держать их размолвку в секрете, и Вашингтон оставался верен данному слову, однако совершенно неожиданно узнал, что сам его бывший подчиненный уже разболтал обо всём приятелям — разумеется, изложив свою версию событий. Конечно, это было неприятно, но Вашингтон, не раз сталкивавшийся с изменой и коварством, отнесся к инциденту более спокойно, чем можно было ожидать. Требовалось срочно найти Гамильтону замену, а пока даже Марту привлекли к делу, заставив переписывать набело письма. Сознавая без всякого тщеславия, что уже вошел в историю, Вашингтон очень трепетно относился к своей военной переписке и попросил Конгресс нанять секретарей, чтобы снять копии с этих ценных бумаг — однообразным, красивым почерком, на хорошей бумаге. Эту работу доверили Ричарду Вэрику, бывшему адъютанту Арнольда, который руководил командой из шести писарей. Педантичный Вашингтон дал ему подробные инструкции по поводу ширины полей и расстояния между строчками. Переписчики работали больше двух лет по восемь часов в день.
Тем временем лорд Корнуоллис горел желанием отомстить за январское поражение Тарлтона. Случай представился 15 марта в Северной Каролине. Грин, командовавший милиционными силами, велел своим людям отступить, но лишь после упорного и ожесточенного боя, какого Корнуоллис «не видал с тех пор, как Бог его сотворил». Отчаянно пытаясь вырвать победу, британский генерал даже приказал стрелять картечью в самый разгар рукопашной, положив много своих людей. Его победа оказалась пирровой: он потерял четверть личного состава. В апреле Корнуоллис решил отвести свои измученные войска в Виргинию на соединение с Арнольдом.
Гамильтон теперь осаждал Вашингтона, требуя у него какого-нибудь командного поста, но Вашингтон терпеливо объяснял, что не может его назначить в обход других офицеров.
Между тем британцы и местные тори свирепствовали в Виргинии, предавая огню фермы и табачные склады. Томас Джефферсон призывал Вашингтона стать спасителем родной провинции, явившись туда со всей армией, но главнокомандующий не мог на это решиться: как сможет его голодное и оборванное войско совершить ранней весной переход в несколько сотен миль? И потом, он не терял надежды уговорить французов на совместную операцию по захвату Нью-Йорка.
Разумеется, все его мысли были там, в Маунт-Верноне. Еще в конце марта, в очередном письме Лунду Вашингтону, он интересовался тем, сколько ягнят народилось, сколько ожидается жеребят, построена ли уже крытая галерея, ведущая от главного дома к флигелям, починили ли пол на веранде. Едва Лунд получил это письмо, как британский шлюп «Савадж» встал на якорь в Потомаке напротив плантации. Капитан Томас Грейвз сжег все дома на мэрилендской стороне реки, чтобы обитатели виргинского берега стали посговорчивее. После этого он отправил команду в Маунт-Вернон, потребовав огромное количество продовольствия и предложив убежище рабам. 17 рабов — 14 мужчин и три женщины — взошли на корабль, обретя свободу.
Лунд Вашингтон оказался в сложном положении. Он прекрасно знал, что хозяин не похвалит его за сотрудничество с врагом, но что было делать? Он поднялся на «Савадж», в знак мирных намерений принеся с собой немного провизии, и после переговоров согласился прислать овец, свиней и кое-что еще, чтобы сохранить усадьбу, а возможно, и вернуть сбежавших рабов.
Слух об этом облетел всю округу и дошел до Лафайета. «Такой поступок джентльмена, который в определенной мере представляет Вас в Вашем доме, наверняка произведет дурное впечатление, сильно разнясь с мужеством некоторых соседей, которые пошли на сожжение своих домов», — возмущенно доносил он Вашингтону. Как и следовало ожидать, Вашингтон пришел в ярость и дал суровую отповедь своему управляющему, опустившемуся до общения с «кучкой воров и мерзавцев». Уж лучше бы они сожгли дом и разорили плантацию, он к этому готов. Он приказал Лунду немедленно вывезти из поместья все ценные вещи.
В это время Марта Вашингтон, желтая, как лимон, лежала в постели, страдая от печеночных колик и боли в животе. Вдова казначея британской армии, в нью-йоркском доме которой Вашингтоны жили в 1776 году, прислала ей по старой памяти корзинку цитрусовых с пожеланием выздоравливать, но ее супруг, еще не успокоившийся после происшествия с «Саваджем», отправил посылку назад, не желая принимать подарков от неприятеля.
В Виргинию, на помощь Лафайету, он отправил Уэйна, который наконец-то собрал свой распущенный полк, найдя пополнение. Там он снова отличился, устроив штыковую атаку на превосходящие силы врага при Грин-Спрингс, где Корнуоллис заманил его в ловушку.
А солдаты Вашингтона вновь голодали: в мае запасов мяса оставалось на один день. Даже если губернаторы штатов изыскивали провиант, не было денег, чтобы заплатить возчикам за его доставку. Измученный главнокомандующий уже начал думать, что не доживет до конца войны.
СТАТИСТ
Граф де Баррас, назначенный новым командующим французским флотом, 8 мая 1781 года прибыл в Америку с радостным известием: в Вест-Индию направляются 26 линейных кораблей, восемь фрегатов и 150 транспортных судов под командованием адмирала Франсуа Жозефа Поля де Грасса. Через две недели Вашингтон встретился в Коннектикуте с Рошамбо, чтобы изложить ему новый план осады Нью-Йорка, над которым он работал всю зиму: американцы атакуют Манхэттен, а французы — Бруклин. Время сейчас самое что ни на есть удачное: Генри Клинтон услал половину своих сил на юг, а если Нью-Йорк окажется под угрозой, ему придется вернуть эти войска из Виргинии.
Рошамбо, напротив, всячески пытался склонить его к совместной операции на юге. Но Вашингтона останавливала транспортная проблема: как перебросить туда войска? Пешком? Босиком по бездорожью? Рошамбо кивал и соглашался, даже подписался под документом, в котором утверждалось, что главная стратегическая цель — Нью-Йорк, однако тайно отправил де Грассу письмо с указанием следовать в Чесапикский залив, а не в Нью-Йоркскую бухту.
Переводчиком на переговорах был Франсуа Жан де Шастеллю, ветеран Семилетней войны и философ-просветитель (Вольтер ставил его труды выше «Духа законов» Монтескье), незадолго перед отъездом в Америку принятый во Французскую академию. Теперь он собирал материал для книги о Соединенных Штатах и находился под обаянием Вашингтона, бывшего всего на два года его старше, считая его «величайшим и лучшим из людей». Его удручало поведение Рошамбо, весьма неприятного в общении, а также то обстоятельство, что в душе у Вашингтона может остаться горький осадок от этой встречи. Впрочем, ему удалось компенсировать грубость Рошамбо и войти в доверие к Вашингтону благодаря похвалам, расточаемым Лафайету — человеку «весьма достойному, сведущему и обладающему хорошими манерами». Сам же Вашингтон был в его глазах воплощением «золотой середины»: «храбрым без безрассудства, трудолюбивым без тщеславия, щедрым без мотовства, благородным без гордыни, добродетельным без суровости». Однако удивительнее всего было то, что американский генерал «уже седьмой год командует армией и при этом повинуется Конгрессу»; как это не похоже на заносчивых маршалов Франции!
Вашингтон посоветовал Рошамбо перевести французский флот из Ньюпорта в Бостон. Тот, как всегда, кивал, и генерал вернулся к себе в Нью-Виндзор — готовиться к важнейшей в его жизни операции. Но тут к нему явился герцог де Лозен с сообщением, что французский военный совет принял решение оставить флот в Ньюпорте. От этой пощечины Вашингтон пришел в такую ярость, что три дня был не в состоянии написать ответ. Что он передумал в эти три дня? Да, формально он считался начальником над французами, которые должны были только помогать ему, но в реальности сила, а значит, и решающий голос были именно у них. Надо смириться, ведь победа важнее… С другой стороны, он здесь родился и вырос, он командует армией с самого начала войны, ему виднее, что делать сначала, а что потом! В своем ответе он всё же «взял на себя смелость рекомендовать» перевести флот в Бостон. Французы как будто согласились, и 31 мая Вашингтон записал в дневнике, что адмирал де Баррас «с первым же попутным ветром направится в Бостон».