1. Племянник в письмах дяди
«Племянник мой уехал в Екатеринослав; жалею, что ты не застал его в Петербурге. Читал ли ты некоторые отрывки из его поэмы, напечатанные в петербургских журналах? и что ты о них думаешь?»[565] — писал В. Л. Пушкин П. А. Вяземскому из Москвы в Петербург 3 июня 1820 года.
Вряд ли нужно комментировать письмо Василия Львовича. Разве что пояснить: в письме речь идет об отрывках из первой и третьей песен поэмы «Руслан и Людмила», увидевших свет в апреле 1820 года в журналах «Невский зритель» и «Сын Отечества». В данном случае просто хотелось бы еще раз обратить внимание на постоянный интерес Василия Львовича к творчеству племянника, на всегдашнее желание ему добра: ведь как было бы хорошо, если бы Александр, покидая Петербург, встретился с другом…
То же — в письме П. А. Вяземскому от 21 июня 1820 года из Москвы в Варшаву:
«Каченовский в последнем нумере своего журнала грянул на моего племянника, но критика московского Фрерона не умалит дарований нашего молодого поэта. Я надеюсь, что пребывание его в Екатеринославе будет для него полезно, и радуюсь сердечно, что г. Капо-Дистрия к нему хорошо расположен»[566].
Василия Львовича возмутило «Письмо жителя Бутырской слободы», напечатанное в 11-м номере «Вестника Европы» за 1820 год. Да и как было не возмутиться этим первым критическим откликом на поэму «Руслан и Людмила».
«Возможно ли просвещенному или хоть немного сведующему человеку терпеть, когда ему предлагают новую поэму, писанную в подражание Еруслану Лазаревичу? — писал критик. — <…> Но увольте меня от подробностей и позвольте спросить: если бы в Московское благородное собрание как-нибудь втерся (предполагаю невозможное возможным) гость с бородою, в армяке, в лаптях и закричал бы зычным голосом: здорово, ребята! Неужели бы стали таким проказником любоваться?»[567]
Автором «Письма..» был А. Г. Глаголев, но В. Л. Пушкин этого не знал и считал, что «Письмо…» написал редактор «Вестника Европы» В. Т. Каченовский. Его-то и назвал Василий Львович московским Фрероном — по имени французского публициста и критика, известного своей враждой к Вольтеру.
Откуда Василий Львович узнал, что Каподистрия хорошо расположен к его племяннику? Но кто бы ни сообщил ему об этом, он сердечно порадовался. Умея даже в плохом находить хорошее, добрый дядюшка надеялся, что пребывание молодого поэта в Екатеринославе пойдет ему на пользу.
И еще одно письмо П. А. Вяземскому от 23 сентября 1820 года в Варшаву:
«Третьего дня я был у И. И. Дмитриева, и читали вместе рецензию Воейкова, который чрезвычайно нападает на племянника моего. Я знаю новую поэму только по отрывкам, но кажется мне, что в них гораздо больше вкуса, нежели во всех стихотворениях господина Воейкова. <…> Племянник мой ездил на Кавказские воды и написал там какие-то стихи, которые я еще не читал и не имею. Генерал Инзов его любит, и я надеюсь, что в нашем поэте прок будет. Необузданная ветреность пройдет, а талант и доброе сердце останутся при нем навсегда»[568].
В. Л. Пушкин вместе с И. И. Дмитриевым читал «Разбор поэмы „Руслан и Людмила“, сочин. Александра Пушкина», напечатанный в «Сыне Отечества» в 1820 году. Член «Арзамаса», друг В. А. Жуковского и А. И. Тургенева, автор «Разбора…» А. Ф. Воейков счел возможным выступить с оскорбительной критикой в адрес Александра Пушкина. Похвалы, высказанные в начале его статьи, утонули в ливне мелочных придирок, касающихся поэтического языка пушкинской поэмы:
«Трепеща, хладною рукою
Он вопрошает мрак немой».
Вопрошать немой мрак — смело до непонятности, и если допустить сие выражение, то можно будет написать: говорящий мрак, болтающий мрак, болтун мрак; мрак, делающий неблагопристойные вопросы и не краснея на них отвечающий; жалкий, пагубный мрак!
С ужасным, пламенным челом.
То есть с красным, вишневым лбом. <…>
Светлеет мир его очам.
По-русски говорится: светлеет мир в его очах. <…>
Как милый цвет уединенья.
Цвет пустыни можно сказать, но уединение заключает понятие отвлеченное и цветов не произращает»[569].
И так далее и так далее. Язвительная насмешливость и назидательность тона А. Ф. Воейкова чего только стоят!
Известно, что И. И. Дмитриев, который вместе с В. Л. Пушкиным читал «Разбор…», неодобрительно отзывался о пушкинской поэме, во многом был согласен с критикой Воейкова. Арзамасцев же она возмутила.
«Кто сушит и анатомит Пушкина? — писал П. А. Вяземский А. И. Тургеневу 9 сентября 1820 года. — Обрывают розу, чтобы листок за листком доказать ее красивость. Две, три странички свежие — вот чего требовал цветок такой, как его поэма. Смешно хрипеть с кафедры два часа битых о беглом порыве соловьиного голоса»[570].
Александр Пушкин, больно задетый критикой А. Ф. Воейкова, писал 4 декабря 1820 года Н. И. Гнедичу из Каменки в Петербург:
«Кто такой этот В., который хвалит мое целомудрие, укоряет меня в бесстыдстве, говорит мне: красней, несчастный? (что, между прочим, очень неучтиво)? <…> Согласен со мнением неизвестного эпиграмматиста — критика его для меня ужасно как тяжка» (XIII, 21).
Неизвестный эпиграмматист — И. А. Крылов, эпиграмма которого появилась в 38-м номере «Сына Отечества» в 1820 году вслед за «Разбором…» А. Ф. Воейкова:
Напрасно говорят, что критика легка.
Я критику читал «Руслана и Людмилы»,
Хоть у меня довольно силы,
Но для меня она ужасно как тяжка[571].
В этом же номере «Сына Отечества» была напечатана и эпиграмма лицейского товарища Александра Пушкина Антона Дельвига:
Хоть над поэмою и долго ты корпишь,
Красот ей не придашь и не умалишь!
Браня — всем кажется, ее ты хвалишь;
Хваля — ее бранишь[572].
Отклик Василия Львовича на критику А. Ф. Воейкова основан на чрезвычайно значимом для него критерии вкуса: в отрывках из поэмы «Руслан и Людмила» «гораздо больше вкуса, нежели во всех стихотворениях господина Воейкова».
Когда В. Л. Пушкин пишет о поездке племянника на Кавказские воды, речь идет о том, что Александр Пушкин в конце мая 1820 года выехал с семейством прославленного героя Отечественной войны, генерала Николая Николаевича Раевского из Екатеринослава на Кавказские Минеральные Воды. «Какие-то стихи», написанные там Александром, дядя, вероятно, надеется получить. Опять-таки он уверен, что «генерал Инзов его любит», и это правда: Иван Никитич Инзов, генерал-лейтенант, с 15 июня 1820 года по 7 мая 1823 года исполнявший обязанности наместника Бессарабской области (к его канцелярии был прикомандирован Александр Пушкин), благожелательно, даже, можно сказать, по-отечески отнесся к молодому ссыльному поэту. А какую славную характеристику дает дядя любимому племяннику: «Необузданная ветреность пройдет, а талант и доброе сердце останутся при нем навсегда». Кому как не парнасскому отцу Александра Пушкина оценить по достоинству его талант, возможность дальнейшего развития этого необыкновенного дарования, предвидеть расцвет его гения. Кому как не любящему дядюшке сказать о добром сердце племянника, которого он знал с самого рождения и ребенком, и отроком.
В приведенном выше письме П. А. Вяземскому — еще и тревога за Александра, надежда на то, что всё как-то образуется. На самом деле дядя был перепуган ссылкой племянника не на шутку. В день, когда было написано это письмо, то есть 23 сентября 1820 года, Василий Львович посетил Английский клуб. Там с ним встретился А. Я. Булгаков, который в тот день сообщал брату в Петербург:
«Вчера видел я в клубе Вас. Льв. Пушкина. Его перетрусил так племянник его (что у Инзова на покаянии), что он от него отнекивается и отвечал: „я ничего не знаю о нем, и мы даже не переписываемся“» (последняя фраза на французском языке)[573].
Нет, знал Василий Львович о своем племяннике, и об этом свидетельствуют, в частности, процитированные нами его письма. И переписка всё же была. Во всяком случае, когда Александр Пушкин находился уже в Одессе, 4 ноября 1823 года он писал П. А. Вяземскому:
«Василию Львовичу дяде кланяюсь и пишу на днях» (XIII, 74).
Когда летом 1824 года в Одессу приехала Вера Федоровна Вяземская вместе с детьми, А. С. Пушкин 7 июня сообщал об этом другу:
«Жена твоя приехала сегодня, привезла мне твои письма и мадригал Василия Львовича, в котором он мне говорит: ты будешь жить с княгинею прелестной; не верь ему, душа моя, и не ревнуй» (XIII, 96).
Правда, ранее, 2 января 1822 года, А. С. Пушкин писал П. А. Вяземскому в Москву из Кишинева:
«…желаю счастия дяде — я не пишу к нему; потому что опасаюсь журнальных почестей…» (XIII, 35).
Под журнальными почестями имелась в виду публикация в «Сыне Отечества» в 11-м номере за 1821 год (номер вышел в марте): там без ведома А. С. Пушкина за его подписью было напечатано его «Письмо к В. Л. Пушкину» («Тебе, о Нестор Арзамаса»). Эта публикация рассердила А. С. Пушкина. Не исключено, что письмо в журнал мог передать сам Василий Львович. 21 марта 1821 года он заезжал к А. Я. Булгакову. По свидетельству последнего, «он в восхищении, что письмо к нему племянника напечатано в „Сыне Отечества“». Когда же А. Я. Булгаков, подшучивая над своим гостем, сказал ему, что по письму этому видно, что дядя с племянником очень близки, но вдруг подумают, что он, Василий Львович, разделяет убеждения племянника-ультралиберала, тогда В. Л. Пушкин перепугался: «Большой трусишка!»[574]
Наверное, и это было, но были и неизменная любовь к племяннику, желание ему добра. Дядя никогда не переставал интересоваться тем, что происходит в жизни Александра, радоваться и печалиться за него.
31 июля 1824 года он писал Николаю Ивановичу Кривцову, их общему с Александром другу:
«…я получил вчера известие, которое меня очень огорчило, и я должен сообщить его Вам, ибо я знаю, кем Вы для всех нас являетесь. Александр, мой племянник, впав в немилость графа Воронцова, только что отстранен от службы. Это внезапный удар для его родителей и истинное огорчение для меня. Мой брат, который находится теперь в Опочке, еще не знает об этом происшествии. Я узнал о нем от Александра Булгакова, до которого эта новость только что дошла» (оригинал по-французски)[575].
В тот же день, 31 июля А. Я. Булгаков сообщал К. Я. Булгакову в Петербург:
«О Пушкине, несмотря на прекрасные его стихотворения, никто не пожалеет. Кажется, Воронцов и добр, и снисходителен, а и с ним не ужился этот повеса. Будет, живучи в деревне, вспоминать Одессу; да нельзя уж будет пособить. Вас. Львов, утверждает, что это убьет отца» (последние пять слов по-французски)[576].
А. С. Пушкин уже был на пути в Михайловское, когда П. А. Вяземский 4 августа писал из Москвы в Одессу жене:
«О Пушкине пишут из Петерб., что он оставлен и что велено ему жить в деревне у отца. Василий Львович залился слезами и потом об этой горестной вести и сказал: саранча заставила его скакать!» (последние четыре слова по-французски)[577].
Знал, значит, Василий Львович о том, что М. С. Воронцов отправил племянника в командировку собирать сведения о саранче, — Александр Пушкин счел для себя такое поручение оскорбительным.
Известно, что в конце сентября 1824 года А. С. Пушкин в Михайловском получил письмо от дяди, в котором тот сообщал о возвращении Веры Федоровны в Москву (к сожалению, письмо не сохранилось)[578].
В декабре 1824 года к Василию Львовичу приехал лицейский товарищ Александра Иван Пущин, которого старый поэт помнил подростком. И. И. Пущин служил тогда в Москве. Узнав о ссылке Александра в Михайловское и собираясь на Рождество в Петербург для свидания с родными, он решил навестить сестру свою в Пскове, а затем поехать и в Михайловское. Василий Львович предостерегал его — ведь Александр был под двойным надзором — и полицейским, и духовным. Но коль скоро лицейский друг не оставил своего намерения, то, как позже вспоминал И. И. Пущин, «со слезами на глазах дядя просил расцеловать его»[579].
И о ссоре Александра с отцом было дяде известно. Не исключено, что Василий Львович принимал участие в хлопотах по возвращению племянника из Михайловской ссылки.
Конечно же дядя все время следил за публикациями произведений племянника, за выходящими в свет критическими отзывами о них, радовался его успехам, негодовал на его обидчиков.
7 октября 1820 года В. Л. Пушкин писал А. И. Тургеневу в Петербург:
«Эпилог племянника моего прелесть. Поэму его вседневно ожидаю. И. И. Дмитриев ее уже имеет, и он многое в ней очень хвалит и многое критикует. Мы вместе с ним ее читали. Журналисты петербургские взбесились. В рецензии, напечатанной в „Сыне Отечества“, я заметил, что критик говорит о мрачных картинах Корреджия! Какое невежество! Грации водили кистью Корреджия, и все картины его прелестны. Le gracieux n'est par le lugubre[580]. Критик сочетал Орловского с славным питомцем Италии. Какое сочетание! Что он нашел сходного между ними? В одном месте, говоря о стихах моего племянника, рецензент восклицает: мужицкие рифмы! Сохрани Боже, судить так криво и изъясняться так грубо!»[581]
Поэма «Руслан и Людмила», первая книга Александра Пушкина, вышла в свет в июле — августе 1820 года в Петербурге. Ее автор в это время находился на Кавказе. По его поручению в сентябре на одном из экземпляров была сделана дарственная надпись:
В начале октября И. И. Дмитриев уже получил этот подарок, о чем не без скрытой зависти писал в приведенном письме Василий Львович. По его словам, Иван Иванович «многое критикует» и «многое хвалит». Об этом можно судить по письму Дмитриева П. А. Вяземскому от 18 октября 1820 года:
«Мне кажется, это недоносок пригожего отца и прекрасной матери (музы). Я нахожу в нем очень много блестящей поэзии, легкости в рассказе, но жаль, что часто впадает в бюрлеск»[583].
И. И. Дмитриев, полагая, что замечания А. Ф. Воейкова «почти все справедливы», считал, однако, что «наши журналисты все еще не научатся критиковать учтиво»[584].
Василий Львович, ранее уже отказавший А. Ф. Воейкову в художественном вкусе, по существу аргументировал свое суждение, полагая, что оценка итальянского художника Корреджо, сравнение его с Александром Орловским крайне неудачны. Небезынтересно, что на это обратил внимание и племянник Василия Львовича. В цитированном выше письме Н. И. Гнедичу от 4 декабря 1820 года из Каменки в Петербург А. С. Пушкин с иронией писал, что «этот В.» «говорит, что характеры моей поэмы писаны мрачными красками этого нежного, чувствительного Корреджио и смелою кистию Орловского, который кисти в руки не берет, а рисует только почтовые тройки да киргизских лошадей» (XIII, 21).
Восклицание А. Ф. Воейкова «мужицкие рифмы!» совсем рассердило В. Л. Пушкина: «Сохрани Боже, судить так криво и изъясняться так грубо!»
Эпилог же поэмы «Руслан и Людмила» привел Василия Львовича в восторг:
Я погибал… Святой хранитель
Первоначальных бурных дней,
О дружба, нежный утешитель
Болезненной души моей!
Ты умолила непогоду;
Ты сердцу возвратила мир;
Ты сохранила мне свободу,
Кипящей младости кумир!
Забытый светом и молвою,
Далече от брегов Невы,
Теперь я вижу пред собою
Кавказа гордые главы.
Над их вершинами крутыми,
На скате каменных стремнин,
Питаюсь чувствами немыми
И чудной прелестью картин
Природы дикой и угрюмой;
Душа, как прежде, каждый час
Полна томительною думой —
Но огнь поэзии погас.
Ищу напрасно впечатлений;
Она прошла, пора стихов,
Пора любви, веселых снов,
Пора сердечных вдохновений!
Восторгов краткий день протек —
И скрылась от меня навек
Богиня тихих песнопений… (IV, 86–87).
Быть может, читая эти стихи племянника, дядя вспоминал свои элегические строки:
Где вы, дни радости, восторгов, упоенья?
Сокрылись… и мечты вы унесли с собой,
В блестящих обществах, в тиши уединенья,
Ничто не действует над мрачною душой.
Поэзия, и ты забыта мною ныне!
Кого мне петь? Пред кем мне чувства изливать?
Живу я без надежд — и, в горестной судьбине,
Любить еще могу, но должен я молчать.
О Дружба, будь моим шитом и наслажденьем!
Ты счастие даришь и не сулишь оков.
Бесценный дар небес, ты служишь утешеньем,
Когда от нас летит крылатая любовь! (164–165).
8 ноября 1820 года А. Я. Булгаков писал из Москвы в Петербург брату:
«Благодарю очень за „Руслана и Людмилу“. Это редкость здесь, и Василий Львович так и кинулся вчера на нее, а ты успел не только ее отыскать, но и переплести»[585].
Можно не сомневаться в том, что В. Л. Пушкин «кидался» на все сочинения своего племянника. 14 августа 1822 года в Петербурге вышла в свет поэма Александра Пушкина «Кавказский пленник». 4 сентября Василий Львович уже сетовал в письме П. А. Вяземскому в Остафьево:
«Новая поэма племянника моего напечатана — я ее не имею. Одним словом, я забыт всеми»[586].
А как радовался дядя той высокой оценке, которую дал новой поэме И. И. Дмитриев. 19 сентября 1822 года он сообщал об этом П. А. Вяземскому в Варшаву:
«Вот что пишет наш Лафонтен (И. И. Дмитриев. — Н. М.) нашему Ливию (Н. М. Карамзину): „Вчера я прочитал одним духом Кавказского пленника и от всего сердца пожелал молодому поэту долгие лета! Какая надежда! при самом начале уже две собственные поэмы, и какая сладость стихов! Все живопись, чувство и остроумие!“ Признаюсь, что прочитав это письмо, я прослезился от радости»[587].
7 апреля 1824 года П. А. Вяземский писал А. И. Тургеневу из Москвы в Петербург:
«Меня Василий Львович мучит именем Сергея Львовича, будто не получившего экземпляра „Фонтана“ („Бахчисарайского фонтана“. — Н. М.). Что за вздор!»[588]
Пройдет время, и в 1829 году поэт-дядя выразит в стихах свое восхищение талантом поэта-племянника, творения которого он читает «с живым восторгом»:
Латоны сына ты любимец,
Тебя он вкусом одарил;
Очарователь и счастливец,
Сердца ты наши полонил
Своим талантом превосходным,
Все мысли выражать способным.
«Руслан», «Кавказский пленник» твой,
«Фонтан», «Цыганы» и «Евгений»
Прекрасных полны вдохновений!
Они всегда передо мной,
И не для критики пустой.
Я их твержу для наслажденья (62).
16 декабря 1821 года в Москве в театре на Моховой состоялась премьера балета «Руслан и Людмила, или Низвержение Черномора, злого волшебника». Это было событие уже потому, что впервые ставился балет по произведению современного автора. Правда, в афише имя Александра Пушкина не указывалось, но все, конечно, знали, что балет создан на основе его поэмы. Мы не располагаем сведениями о том, что Василий Львович был на представлении этого спектакля, который долго оставался в театральном репертуаре. Но вполне возможно, что старый театрал не преминул полюбопытствовать, как же поставили на сцене поэму его племянника. Это было необыкновенное зрелище: чудесные превращения, когда безобразный карлик становился розовым кустом, огнедышащая голова богатыря Полкана, полеты на облаках и воздушной колеснице, амуры и злые духи, поединки, русские, польские и татарские пляски. Балет поставил ученик прославленного Шарля Дидло Адам Павлович Глушковский. Он же был автором либретто и исполнителем партии Руслана. Партию Людмилы исполнила его жена Татьяна Ивановна Иванова-Глушковская, которую очень любила московская театральная публика. Музыку к балету сочинил Ф. Е. Шольц. Спектакль имел грандиозный успех. К сюжету пушкинской поэмы в 1824 году обратился и А. А. Шаховской. Сочиненная им волшебная трилогия в трех частях с прологом и интермедией «Финн» с музыкой К. А. Кавоса была поставлена впервые на московской сцене 23 апреля 1825 года. С 13 января 1827 года в Москве шла романтическая трилогия А. А. Шаховского в пяти действиях в стихах «Керим-Гирей, крымский хан» (музыка К. А. Кавоса). 2 октября 1827 года в Москве состоялась премьера «большого пантомимного балета» в четырех действиях «Кавказский пленник, или Тень невесты», либретто к которому написал Ш. Дидло (он поставил этот балет в Петербурге), а музыку — К. А. Кавос. Постановщиком же московского спектакля явился А. П. Глушковский, который так вспоминал о сценических находках своего учителя: «Местность, нравы, дикость и воинственность народа, все схвачено в этом балете. Есть много групп истинно поэтических. Так, вы видите парящего орла с похищенным ребенком. Все в ужасе… орел с дитятею спускается на высокую скалу и кладет ребенка в свое гнездо. Отчаянная мать, как змея, вползает на вершину скалы и крадется, чтобы взять дитя. Испуганный орел бросает добычу. — Мать в восторге; все бросаются к ней на скалу и, сплетя из древесных сучьев носилку, несут ее на сцену. В то же время видите вы разостланную на земле бурку и на ней черкеса, который с диким видом точит свое оружие об скалу; подле скалы, под древесною тенью, сидит женщина, укачивая ребенка. — Какую бы придумать качалку для черкешенки в бедной сакле? Дидло дает группе характер дикий и воинственный, приличный изображаемому народу: в дерево воткнута гибкая шашка, с рукоятки висит конская сбруя, в нее вложено широкое седло, в котором спит малютка, прикрытый вместо покрывала мехом шакала. Игры, борьба, стрельба — все верно и естественно списано им с натуры, но все прикрыто колоритом грации и поэзии. Балет сделался в руках Дидло великолепной иллюстрацией поэмы»[589].
И еще об одном театральном спектакле на пушкинский сюжет надо сказать. Это театральная инсценировка стихотворения «Черная шаль». А. С. Пушкин написал его в Кишиневе в октябре 1820 года. Еще до публикации оно стало необыкновенно популярным, распространялось в списках. Александр Ефимович Измайлов подарил пушкинский автограф «Черной шали» хозяйке блистательного петербургского салона Софье Дмитриевне Пономаревой. 30 марта 1821 года А. И. Тургенев писал из Петербурга П. А. Вяземскому в Варшаву:
«Вот тебе „Шаль“ шалуна Пушкина. Ты бы угадал автора и без меня»[590].
Конечно, «Черную шаль» можно воспринимать и как шалость молодого поэта. Какая восточная экзотика: младая гречанка, еврей, армянин! Какие страсти: любовь, ревность, исступление! Какой сюжет: измена, кровавое убийство, тайна, скрытая в пучине вод! И каков романтический герой, способный к безумству от любви, с хладной душою, терзаемой печалью! Но все это и пленяло замиравшие от восторга сердца читателей и читательниц. В 1821 году «Черная шаль» была напечатана в петербургских журналах — сначала в «Сыне Отечества», а потом в «Благономеренном», что только способствовало популярности пушкинского стихотворения. В 1823 году музыку на текст «Черной шали» написали А. Н. Верстовский и И. И. Геништа, а в 1829 году — и М. Ю. Виельгорский. Всем особенно полюбился романс А. Н. Верстовского, который пели в обеих столицах и в провинции. А. С. Грибоедов посоветовал композитору назвать музыку кантатой и сделать ее театральную инсценировку.
Первое представление кантаты на московской сцене состоялось 10 января 1824 года. Исполнил ее П. А. Булахов. 12 января 1824 года А. Я. Булгаков писал брату в Петербург:
«Ты, верно, читал роман или песню молдавскую „Черную шаль“ молодого Пушкина; некто молодой аматер Верстовский сочинил на слова сии музыку, не одну и ту же на все куплеты, но разную, в виде арии. Занавес поднимается, представляется комната, убранная по-молдавски, Булахов, одетый по-молдавски, сидит на диване и смотрит на лежащую перед ним черную шаль, ритурнель печальную играют, он поет: „Гляжу, как безумный, на черную шаль“, — и проч. Музыка прелестна, тем же словом оканчивается; он опять садится, смотрит на шаль и поет: „Смотрю, как безумный, на черную шаль, и нежную душу терзает печаль!“ Занавес опускается, весь театр закричал „фора“, пел другой раз еще лучше. Вызывали автора музыки, и Верстовский, молодой человек лет восемнадцати, пришел в ложу к Кокошкину, кланяется и благодарит публику. Чудесная мысль! Не знаю, кому она явилась; говорят, Вяземскому. <…> Молодой Пушкин и не подозревает в Бессарабии, где он должен находиться, что его чествуют здесь в Москве и таким новым образом» (слова о П. А. Вяземском и А. С. Пушкине — по-французски)[591].
Жаль, конечно, что А. Я. Булгаков не сообщил в этом письме, был ли на представлении «Черной шали» В. Л. Пушкин и кричал ли он «фора». Но, может быть, и был, как мог быть и на бенефисе П. С. Мочалова в Малом театре 29 октября 1824 года — актер также исполнил кантату А. Н. Верстовского.
Так или иначе, Василий Львович, как и многие, был восхищен стихотворением племянника. В 1822 году он перевел «Черную шаль» на французский язык. В мае 1822 года П. А. Вяземский писал А. И. Тургеневу из Москвы в Петербург:
«Посылаю тебе французскую „Черную шаль“. Василий Львович измучил от нее свою четверню, разъезжая по всему городу для прочтения, и теперь ездит на извозчике: c'est unfait[592]»[593].
25 мая А. И. Тургенев, в свою очередь, писал П. А. Вяземскому из Петербурга в Москву:
«Посылаю перевод Шиллера „An Emma“, слепого Козлова, который утверждает, что ничего хуже перевода на французский „Черной шали“ не читывал, почему я и не читал его. Но это должно быть тайною для переводчика»[594].
30 мая П. А. Вяземский в письме А. И. Тургеневу сообщал об Александре Пушкине:
«Кишиневский Пушкин ударил в рожу одного боярина и дрался на пистолетах с одним полковником, но без кровопролития. В последнем случае вел он себя, сказывают, хорошо. Написал кучу прелестей. Денег у него ни гроша. Кто в Петербурге заботился о печатании его „Людмилы“? Вся ли она распродана, и нельзя ли подумать о втором издании? Он, сказывают, пропадает от тоски, скуки и нищеты»[595].
Запечатывая письмо, П. А. Вяземский вспомнил и про перевод «Черной шали», написав на обороте:
«Не пугайся черному сургучу: другого не попалось под руки, да и Пушкин так натвердил „Черную шаль“»[596].
Перевод Василия Львовича не понравился Сергею Львовичу. «Я очень рад, что ты прочел письмо брата Сергея Львовича; он несправедлив; ближе к подлиннику перевести было нельзя, и мне кажется, что в переводе моем я сохранил, так сказать, колорит (la couleur) оригинала»[597], — писал В. Л. Пушкин П. А. Вяземскому 6 июня 1822 года.
Василий Львович, позволим себе это заметить, даже усилил восточный колорит оригинала: он дал имя гречанке — Атенаис, армянина почему-то заменил презренным персиянином. В переводе появились такие пронзительные подробности, как слезы, которыми омыта черная шаль, разбитое сердце, в котором молчит жалость, слепая ярость любви, окровавленная голова соперника, темная жуткая ночь, пособница злодейства. Впрочем, ведь подзаголовок перевода Василия Львовича — «вольный перевод с русского». В 1828 году его перевод был напечатан в первом номере «Bulletin du Nord». Читал ли это творение дядюшки его племянник — остается неизвестным.
2. Дядя в письмах и сочинениях племянника
Когда Александр Пушкин выехал из Петербурга в Екатеринослав, коляска увозила его не только от гранитных берегов Невы, дворцов, площадей и улиц великого города. Дорога оставляла позади сослуживцев по Коллегии иностранных дел, приятелей по обществу «Зеленая лампа», друзей-арзамасцев, петербургских литераторов, светских красавиц и актрис. Царскосельский лицей, московское детство становились совсем далеким прошлым. Новые впечатления завораживали. Екатеринослав, Кавказ и Крым, Кишинев, Одесса… Южная роскошь пейзажей: пирамидальные тополя и кипарисы, горы, море, «блеск, и шум, и говор волн». Пестрая разноязычная толпа на пристани. Разговоры о вечном мире и революции. Дружеские пирушки и дуэли. И мимолетные увлечения, и любовь, горячая потребность быть любимым.
А потом — затерянное в глуши северного уезда Михайловское, шум леса, ветра и дождя…
За шесть лет ссылки (целая жизнь) многое написано, многое издано. И многое изменилось — не только в мире, но и в литературе. Он, Александр Пушкин, автор южных романтических поэм, стихотворений, широко известных читателям и по публикациям, и по спискам, становился первым русским поэтом. Уже начат роман «Евгений Онегин», написана трагедия «Борис Годунов»…
А как же Василий Львович, оставшийся там, в родной Москве? Добрый дядюшка из его детства и юности, его парнасский отец, староста «Арзамаса», творец «Опасного соседа»? Как бы ни была богата людьми и событиями биография А. С. Пушкина, представить себе его жизнь и творчество без Василия Львовича невозможно. В годы южной и михайловской ссылок поэт-дядя присутствует в мире его племянника. И дело не только в их несохранившейся переписке. Воспоминания современников, письма Александра Пушкина друзьям, а главное — его произведения свидетельствуют об этом.
2 января 1822 года в письме, отправленном из Кишинева П. А. Вяземскому, А. С. Пушкин спрашивал о готовящемся издании стихотворений дяди:
«…Скоро ли выйдут его творенья? Все они вместе не стоят Буянова; а что-то с ним будет в потомстве? Крайне опасаюсь, чтобы двоюродный брат мой не почелся моим сыном — а долго ли до греха» (XIII, 35).
В феврале 1823 года (а может быть, и ранее) племянник уже держал в руках книгу дяди, вышедшую в свет в ноябре 1822 года. 6 февраля он писал П. А. Вяземскому:
«…Дядя прислал мне свои стихотворения — я было хотел написать об них, кое-что, более для того, чтоб ущипнуть Дмитриева, нежели чтоб порадовать нашего старосту; да не возможно; он так глуп, что язык не повернется похвалить его и не сравнивая с экс-министром Доратом» (имеется в виду И. И. Дмитриев. — Н. М.) (XIII, 58).
Какая резкая оценка! Ее можно объяснить разве что молодой горячностью племянника В. Л. Пушкина: в письме Александр писал о романтической поэзии, о необходимости литературной критики, о будущем литературы. Стихи же дяди, при всех достоинствах — уже прошлое, и он это осознавал. Буянов — совсем другое дело. Опасения племянника в том, что его сочтут автором поэмы дяди, были небезосновательны. Недаром И. И. Дмитриев, когда говорил Василию Львовичу, что лучшее его произведение — «Опасный сосед», прибавлял: «…да и тот приписывают не тебе, а твоему племяннику»[598], и это было правдой.
В декабре 1821 года А. С. Пушкин вместе с подполковником Иваном Петровичем Липранди был в Аккермане у полковника Андрея Гавриловича Непенина. Когда поэта представили полковнику, тот спросил у И. П. Липранди: «Что, это тот Пушкин, который написал Буянова?» И. П. Липранди в своих воспоминаниях описал ребяческое огорчение по этому поводу поэта-племянника:
«Когда мы пришли после ужина в назначенную нам комнату, Пушкин возобновил опять о том же речь, называя Непенина необтесанным, невежей и т. п., присовокупив, что Непенин не сообразил даже и лет его с появлением помянутого рассказа и пр. На вопрос мой, что разве пьеса эта так плоха, что он может за нее краснеть? — „Совсем не плоха, отвечал он, она оригинальна и лучшая из всего того, что дядя написал“. — „Так что же; пускай Непенин и думает, что она ваша“. Пушкин показался мне как бы успокоившимся; он сказал только: „Как же, полковник и еще Георгиевский кавалер, не мог сообразить моих лет с появлением рассказа!“ <…> Он после некоторого молчания возобновил опять разговор о Непенине и присовокупил, что ему говорили и в Петербурге, что лет через пятьдесят никто не поверит, что Василий Львович мог быть автором „Опасного соседа“, и стихотворение это припишется ему. Я заметил, что поэтому нечего сердиться и на Непенина, который прежде пятидесяти лет усвоил это мнение. Пушкин проговорил несколько мест из этого стихотворения, и мы заснули. Поутру он встал очень веселым и сердился на Непенина только за то, что он не сообразил его лет. Дорогой как-то зашла речь о том, и Александр Сергеевич повторил, что пьеса дяди так хороша и так отделяется от всего, что он написал, что никто не отнесет к нему сочинение оной и пр.»[599].
Когда в Михайловском А. С. Пушкин писал пятую главу «Евгения Онегина», он привел главного героя «Опасного соседа» на именины Татьяны Лариной и представил его так:
Мой брат двоюродный, Буянов
В пуху, в картузе с козырьком
(Как вам, конечно, он знаком)… (VI, 109).
Таким образом, называя Буянова своим двоюродным братом (ведь «отцом» Буянова был его дядя), А. С. Пушкин печатно отводил от себя авторство «Опасного соседа», которое ему приписывали.
Стих «В пуху, в картузе с козырьком» — прямая цитата из поэмы В. Л. Пушкина. В тридцать пятом примечании к своему роману А. С. Пушкин привел текст из «Опасного соседа»:
…………………………………….Буянов мой сосед,
…………………………………………………………
Пришел ко мне вчера с небритыми усами,
Растрепанный, в пуху, в картузе с козырьком…
(«Опасный сосед»)
Если мы обратимся к черновым рукописям «Евгения Онегина», то увидим, что А. С. Пушкин искал наиболее удачные слова для того, чтобы представить Буянова читателям:
Мой брат двоюродный Буянов
В ермолке, в бронзовых цепях,
В узорной куртке и в усах…(VI, 397).
Другой вариант:
Мой брат двоюродный Буянов
В ермолке, в шпорах и в усах (VI, 397).
В конце концов племянник дословно процитировал поэму дяди, сославшись в примечании на ее текст, приведенный, впрочем, с купюрами. Но многие читатели знали «Опасного соседа» и без купюр. Когда А. С. Пушкин, рекомендуя Буянова читателям, писал «Как вам, конечно, он знаком», то, как всегда, был точен. Поставив Буянова среди гостей на именинах Татьяны в один ряд со Скотининым, героем комедии Д. И. Фонвизина «Недоросль», племянник тем самым комплиментарно подчеркнул достоинства дядиного сочинения.
В отличие от многих литературных героев других авторов, упомянутых на страницах пушкинского романа, герой В. Л. Пушкина Буянов не просто упомянут, он является действующим лицом. Приехав в гости к Лариным, он ведет себя сообразно со своим кипучим характером.
Умчал Буянов Пустякову,
И в залу высыпали все,
И бал блестит во всей красе (VI, 114).
В черновиках романа:
…..Буянова каблук
Так и ломает пол вокруг (VI, 610).
Начинается мазурка:
Буянов, братец мой задорный,
К герою нашему подвел
Татьяну с Ольгою… (VI, 115–116).
В поэме В. Л. Пушкина Буянов затевает драку в борделе, а в романе А. С. Пушкина именно он служит первопричиной трагедии: это он подвел Татьяну с Ольгой к Онегину, Онегин выбрал для танца Ольгу и вызвал тем самым ревность Ленского, Ленский покинул бал с намерением вызвать друга на дуэль, далее поединок состоялся, Ленский погиб[600].
Забавно, что в последующем Буянов — своеобразный соперник Онегина. Он хочет жениться на Татьяне: «Буянов сватался: отказ».
Образ Буянова был настолько жизненным, что А. С. Пушкин решил дать еще одну его разработку. Нельзя не заметить, что Зарецкий в «Евгении Онегине» — тот же Буянов:
Зарецкий, некогда буян.
Картежной шайки атаман.
Глава повес, трибун трактирный… (VI, 118).
Когда А. С. Пушкин называет Зарецкого «соседом велеречивым», он цитирует поэму дяди: «Ни с места, — продолжал сосед велеречивый». А. С. Пушкин мастерски углубил начертанный Василием Львовичем образ, придал ему новые комические черты. Он стал биографом Буянова, показал созданный дядей характер в развитии, оставшись, как и творец «Опасного соседа», на иронической точке зрения по отношению к своему герою. Его Зарецкий, «некогда буян», картежник и пьяница, в свое время отличился в сражении с французами тем, что, «как зюзя пьяный», свалился с коня, побывал в плену в Париже, где у модного ресторатора Вери осушал по три бутылки в день (как же обойтись без Парижа, если «отец» Буянова — литературного прототипа Зарецкого — Василий Львович с восторгом вспоминал о своем пребывании в столице Франции, где, верно, осушил не одну бутылку своего любимого шампанского). Но все это в прошлом.
Теперь же добрый и простой
Отец семейства холостой,
Надежный друг, помещик мирный
И даже честный человек:
Так исправляется наш век! (VI, 118–119).
Нет необходимости говорить о том, что Зарецкий остается верным себе, прежнему буяну: именно он, секундант Ленского, сделал все, чтобы привести дуэль к трагическому исходу, к гибели «младого певца».
Итак, Буянов обрел новую жизнь в романе «Евгений Онегин», был увековечен в главном и любимом произведении А. С. Пушкина, которому суждено было стать одним из центральных произведений русской культуры.
Но «Опасный сосед» дает о себе знать и в других сочинениях А. С. Пушкина, написанных в годы южной и михайловской ссылок.
Когда в 1821 году в Кишиневе А. С. Пушкин сочинял озорную богохульную поэму «Гаврилиада», он вспомнил героиню «Опасного соседа» Варюшку. Сравним:
Шестнадцать только лет, бровь черная дугой…
(«Опасный сосед»)
Шестнадцать лет, невинное смиренье,
Бровь темная, двух девственных холмов
Под полотном упругое движенье,
Нога любви, жемчужный ряд зубов…
Зачем же ты, еврейка, улыбнулась,
И по лицу румянец пробежал?
Нет, милая, ты, право, обманулась:
Я не тебя, — Марию описал.
(«Гаврилиада». IV, 121)
Кощунственная шутка строится на двойном эффекте обманутого ожидания. Обманулась не только еврейка (есть предположение, что это дочь содержательницы кишиневского трактира, которой А. С. Пушкин посвятил фривольное стихотворение «Христос воскрес, моя Ревекка!»), обманулись и читатели, знакомые с поэмой В. Л. Пушкина и «узнавшие» цитату из этого сочинения поэта-дяди — поэт-племянник описал не Варюшку, не еврейку, но Марию.
В 1822 году в «Послании к цензору» А. С. Пушкин писал:
И Пушкина стихи в печати не бывали;
Что нужды? их и так иные прочитали (II, 269).
Возможно, он имел в виду свои вольнолюбивые стихи, а возможно — стихи дяди, его «Опасного соседа».
Для А. С. Пушкина «Опасный сосед» — живое явление культуры, востребованное в литературном быту современной ему жизни. Потому и вспоминает он героев дядюшкиной поэмы в письме П. А. Вяземскому из Кишинева от 6 февраля 1823 года, где благодарит адресата за его статью о «Кавказском пленнике» и пишет о других критиках:
«Ты не можешь себе представить, как приятно читать о себе суждение умного человека. До сих пор, читая рецензии Воейкова, Каченовского и проч. — мне казалось, что я подслушиваю у калитки литературные толки приятельниц Варюшки и Буянова» (XIII, 57).
Когда А. С. Пушкин поручил П. А. Плетневу издание первой главы «Евгения Онегина», он писал ему, издателю «Стихотворений Василия Пушкина», в конце октября 1824 года из Михайловского:
Ты издал дядю моего:
Творец опасного соседа
Достоин очень был того… (II, 337).
В 1825 году в Петербурге первая глава «Евгения Онегина» увидела свет. Но конечно же не все читатели, а только близкий круг друзей мог понять, что она начиналась шуткой:
«Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог…» (VI, 5).
Первый стих романа перекликается с четвертым стихом из басни И. А. Крылова «Осёл и мужик», которую А. С. Пушкин не только читал, но и слышал в исполнении самого баснописца в Петербурге в 1819 году на вечере у А. Н. Оленина: «Осёл был самых честных правил». Поставленные в первой строфе «Евгения Онегина» кавычки свидетельствуют о прямой речи. И все же окончательно убедиться, что это эпатирующее высказывание принадлежит герою, а не автору романа читатели могут только после начала второй строфы: «Так думал молодой повеса…» И это дядя Онегина «не в шутку занемог». Дядя автора, хотя и не раз жаловался в своих стихах и письмах на одолевавшие его болезни, в это время занемог в шутку, и, вероятно, А. С. Пушкин об этой шутке знал. В 1815 году А. М. Пушкин распространил слух о том, что Василий Львович умер. В. Л. Пушкин ответил ему стихами «На случай шутки А. М. Пушкина, который утверждал, что я умер». Стихи были напечатаны в 1815 году в «Российском музеуме» и уже тогда могли быть известны А. С. Пушкину.
В 1816 году друзья В. Л. Пушкина вновь подшутили над ним. Это была шутка в традиции «Арзамаса» — отпевать живых покойников. 5 октября П. А. Вяземский писал А. И. Тургеневу:
«Да, бедный Пушкин умер в Козельске. Несчастный стих засел у него в горле. <…> Сообщи печальное известие Карамзиным, арзамасцам и всем чувствительным сердцам. О ты, Эолова Арфа, достойная соперница трубы согласной молвы, скажи, что Пушкин мертв, восплачь и отдохни»[601].
Н. М. Карамзин в письме П. А. Вяземскому от 2 октября 1816 года признавался:
«Я чуть было не поверил смерти дяди-поэта. Хорошо, что вы скоро оживили его, и притом забавными стихами. Пусть живет в Козельске: лишь бы жил!»[602]
12 октября 1816 года П. А. Вяземский сообщал А. И. Тургеневу:
«Наконец Василий Пушкин возвратился из царства смерти и чуть не умер от страха, когда узнал, что здесь считали его мертвецом»[603].
В. Л. Пушкин сделал к этому письму П. А. Вяземского стихотворную приписку:
Я жив
И этот слух не лжив[604].
В 1821 году слух о смерти В. Л. Пушкина вновь стал курсировать между Москвой, Петербургом и Варшавой в переписке П. А. Вяземского, А. И. Тургенева и братьев Булгаковых. 15 марта 1821 года К. Я. Булгаков писал из Петербурга в Москву А. Я. Булгакову:
«Рад я, что Василия Львовича удар шутка, но тот Пушкин (А. М. Пушкин. — Н. М.) его уходит своими шутками. Он труслив и мнителен, так долго ли его уморить»[605].
Таким образом, шутка о смерти В. Л. Пушкина стала фактом литературного быта, который мог отразиться в стихотворном романе А. С. Пушкина, включившегося в эту своеобразную арзамасскую игру. Напомним, что стихи В. Л. Пушкина «На случай шутки А. М. Пушкина…» были включены им в сборник его стихотворений, вышедший в свет в 1822 году. А. С. Пушкин получил его в подарок от дяди — об этом он писал П. А. Вяземскому 6 февраля 1823 года из Кишинева. Первая строфа «Евгения Онегина» была написана в мае 1823 года, само название стихотворения дяди могло скрытой цитатой отозваться во втором стихе первой строфы. Заметим, что «уморив» дядю Онегина, А. С. Пушкин затем во второй и седьмой главах своего романа создает портрет этого «деревенского старожила», во всем противоположного В. Л. Пушкину. У дяди Онегина — «нигде ни пятнышка чернил», читает он только тетрадь расхода, играет в карты, пьет исключительно наливки.
Еще одна шутка племянника уже во время михайловской ссылки тоже связана со смертью, но уже не мнимой, а настоящей. 14 октября 1824 года в Москве после долгой болезни умерла тетка А. С. Пушкина, любимая сестра Василия Львовича Анна Львовна. Василий Львович был безутешен в своем горе. Друзья поспешили высказать ему свое сочувствие. П. И. Шаликов напечатал в «Дамском журнале» свое послание «К Василию Львовичу Пушкину. На кончину сестры его, Анны Львовны Пушкиной»:
Брат лучший, лучшую утративший сестру!
Я знаю: слез, тобой струимых, не отру!
Но кто же из твоих друзей нелицемерных
Не вменит в ревностный, в священный долг себе
Принять живейшее участие в тебе, —
И в дружбе, и в любви ко кровной, столь примерных…[606]
П. И. Шаликов снабдил публикацию своего стихотворения примечаниями, в которых, отмечая добродетели покойной, сообщал, в частности, что она просила, чтобы адресованные ей письма В. Л. Пушкина положили в ее гроб.
В том же «Дамском журнале», но уже в 1825 году П. И. Шаликов напечатал послание «К В. Л. Пушкину», принадлежащее перу поэта и переводчика Александра Абрамовича Волкова, члена Общества любителей российской словесности при Московском университете, скорее всего — знакомого Василия Львовича:
И ты, как я, познал сердечные страданья!
И ты, как я, гоним коварною судьбой!
Что ж делать? ни тоска, ни слезы, ни стенанья —
Ничто не возвратит, что взято смертью злой![607]
«Незабвенному праху» скончавшейся «страдалицы земной» посвятил свои стихи И. И. Дмитриев, но при его жизни они так и не были напечатаны[608].
Безутешный Василий Львович написал стихотворение «К ней», в котором выразил горечь утраты любимой сестры — «Ангела добротой», призывал ее взглянуть «с небесной высоты» на «брата и друга»:
Где ты, мой друг, моя родная,
В какой теперь живешь стране?
Блаженство райское вкушая,
Несешься ль мыслию ко мне?
Ты слышишь ли мои рыданья?
Ты знаешь ли, что в жизни сей
Мне без тебя нет ясных дней
И нет на счастье упованья? (175–176).
Мы берем на себя смелость в связи со стихотворением В. Л. Пушкина напомнить о шедевре русской лирики — стихотворении Ф. И. Тютчева, написанном в 1864 году в канун первой годовщины со дня смерти любимой женщины Е. А. Денисьевой:
Вот бреду я вдоль большой дороги
В тихом свете гаснущего дня…
Тяжело мне, замирают ноги…
Друг мой милый, видишь ли меня?..[609]
Конечно, нам могут сказать, что стихи В. Л. Пушкина и Ф. И. Тютчева не сопоставимы. Но ведь по глубине искреннего чувства — почему бы и нет?
К тому же поэзия В. Л. Пушкина неотделима от той поэтической культуры, которая воспитала поэтический гений не только А. С. Пушкина, но и его младшего современника.
Стихотворение В. Л. Пушкина было напечатано в альманахе К. Ф. Рылеева и А. А. Бестужева «Полярная звезда» на 1825 год. А. С. Пушкин не оценил стихов дяди. Узнав о смерти Анны Львовны, он спрашивал у П. А. Вяземского, не внушила ли смерть его тетки Василию Львовичу какого-нибудь перевода или хоть эпитафии. Когда же к нему в Михайловское в апреле 1825 года приезжает А. А. Дельвиг, они вместе пишут пародию на слезное творение Василия Львовича:
ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ АННЫ ЛЬВОВНЫ
Ох, тетенька! Ох, Анна Львовна,
Василья Львовича сестра!
Была ты к маминьке любовна,
Была ты к папиньке добра,
Была ты Лизаветой Львовной
Любима больше серебра;
Матвей Михайлович, как кровный,
Тебя встречал среди двора.
Давно ли с Ольгою Сергевной,
Со Львом Сергеичем давно ль,
Как бы на смех судьбины гневной,
Ты разделяла хлеб да соль.
Увы! зачем Василий Львович
Твой гроб стихами обмочил,
Или зачем подлец попович
Его Красовский пропустил (II, 482).
А. С. Пушкин в письме брату Льву и сестре Ольге от 4 декабря 1824 года писал: «Если то, что ты сообщаешь о завещании А. Л., верно, то это очень мило с ее стороны. В сущности, я всегда любил тетку, и мне неприятно, что Шаликов обмочил ее могилу» (оригинал по-французски, XIII, 533). Анна Львовна завещала свои 200 душ и дом на углу Старой Басманной и Токмакова переулка Василию Львовичу, по 15 тысяч — Ольге Сергеевне и дочерям своей сестры Елизаветы Львовны. Стихи П. И. Шаликова, которыми он «обмочил могилу» покойницы (мы приводили их выше), А. С. Пушкину не понравились, как, впрочем, и стихи дяди. Вот в «Элегии» дяде и досталось, как и цензору Александру Ивановичу Красовскому, пропустившему их в печать.
А. С. Пушкин послал «Элегию» П. А. Вяземскому. Она стала распространяться в списках. Родня была возмущена, дядюшка огорчен. И А. С. Пушкину ничего не оставалось, как хлопотать, чтобы его приятель П. А. Вяземский убедил дядю, что это произведение не его, а «какого-нибудь другого беззаконника».
А. С. Пушкин не прочь подшутить над любимым дядюшкой. В июле 1825 года он подстрекает П. А. Вяземского мистифицировать доверчивого Василия Львовича:
«Какую песню из Beranger перевел дядя Василий Львович? уж не le bon Dieu ли? Объяви ему за тайну, что его в том подозревают в Петербурге, и что готовится уже следственная комиссия, составленная из графа Хвостова, Магницкого и г-жи Хвостовой (автора Камина, и следств. соперницы Василия Львовича). Не худо уведомить его, что уже давно был бы он сослан, если не чрезвычайная известность его Опасного соседа. Опасаются шума!» (XIII,185–186).
И еще одна шутка. 15 августа 1825 года А. С. Пушкин поручает П. А. Вяземскому получить у В. Л. Пушкина 100 рублей, взятых дядею у него взаймы в 1811 году во время путешествия из Москвы в Петербург, — эти деньги были даны мальчику двоюродной бабкой Варварой Васильевной Чичериной и теткой Анной Львовной на орехи: «Свидетелем оного займа был известный Игнатий; но и сам Василий Львович по благородству сердца своего, от оного не откажется» (XIII, 211).
Тон упоминаний о Василии Львовиче в михайловских письмах всегда шутливый, насмешливый. А. С. Пушкин веселил себя в деревенской глуши.
В Михайловском А. С. Пушкин пишет поэму «Граф Нулин», и здесь он вспоминает дядю, его вкусы, его модные привычки.
Сказать ли вам, кто он таков?
Граф Нулин, из чужих краев.
Где промотал он в вихре моды
Свои грядущие доходы.
Себя казать как чудный зверь,
В Петрополь едет он теперь
С запасом фраков и жилетов,
Шляп, вееров, плащей, корсетов,
Булавок, запанок, лорнетов,
Цветных платков, чулков a jour… (V, 5–6).
Невольно вспоминаются стихи И. И. Дмитриева «Путешествие NN в Париж и Лондон»:
Какие фраки! Панталоны!
Всему новейшие фасоны.
По-видимому, упомянутые А. С. Пушкиным в «Графе Нулине» чулки a’jour были особенно любимым предметом дядиного туалета. Во всяком случае, когда В. Л. Пушкину из-за болезни пришлось изменить модным привычкам, он выразил сожаление прежде всего об ажурных чулках:
Стар и дряхл я становлюсь
И сквозных чулок боюсь.
«Подагрику не до щегольства, и кажется, скоро я вовсе с модою распрощаюсь» (235–236).
А. С. Пушкин, во многом следуя за И. И. Дмитриевым, продолжил характеристику графа Нулина его книжкой Гизо, романом Вальтера Скотта, остротами парижского двора, мотивами Пера и Россини, песней Беранже, которого особенно любил Василий Львович. В беседе с Натальей Павловной граф сожалеет о Париже, говорит о новых модах и литературе, упоминает Тальма и актрису мадемуазель Марс, поет новый водевиль — и во всем этом угадывается дядя сочинителя, сведущий и в модных, и в литературных новинках, поклонник итальянской оперы, участник домашних спектаклей, театрал, знакомый с Тальма, у которого брал уроки декламации.
Любовное приключение графа Нулина должно было позабавить Василия Львовича, который, по его собственному признанию, и в сединах своих смотрел на красавиц с удовольствием.
Граф Нулин, воплотивший забавный литературный лик Василия Львовича, включен А. С. Пушкиным в сюжет, построенный по принципу «Опасного соседа». Это также рассказ о том, что могло случиться, но не случилось — поэтому так озорно упоминается 23-летний сосед Натальи Павловны Лидин, который больше всех смеялся несостоявшемуся любовному подвигу графа Нулина. Так же, как и в поэме «Опасный сосед», за персонажами «Графа Нулина» пародийно вырисовываются герои древней истории: граф Нулин объявлен Тарквинием, Наталья Павловна — Лукрецией, но пощечина — сюжетный поворот вмешавшегося в историю А. С. Пушкина — дает другой ход событиям, не позволяет Тарквинию овладеть Лукрецией, а Лукреции покончить с собой, переводит трагедию в комический план. Как и в «Опасном соседе», главное в «Графе Нулине» не сюжет, не житейская сентенция о верных женах, с комической важностью произнесенная в конце поэмы, а мастерски описанный быт, колоритные типажи — модный граф, лукавая барыня, ее муж, провинциальный медведь, бойкая служанка — и конечно же легкость и изящество изложения, свободное обращение к читателю.
Позднее в заметке о «Графе Нулине» А. С. Пушкин напишет:
«Я имею привычку на моих бумагах выставлять год и число. Гр. Нулин писан 13 и 14 декабря. — Бывают странные сближения» (XI, 188).
14 декабря 1825 года. Михайловское. «Граф Нулин».
14 декабря 1825 года. Петербург. Восстание на Сенатской площади.
3. Разговор дяди и племянника
Декабрьским вечером 1825 года А. С. Пушкин был в гостях у соседей по Михайловскому — в Тригорском. Пили чай, беседовали. А. С. Пушкин грелся у печки. Вдруг хозяйке Прасковье Александровне Осиповой доложили, что приехал Арсений, повар. Его каждую зиму посылали в Петербург продать яблоки, деревенскую провизию и на вырученные деньги купить сахар, чай, вино. Оказалось, что Арсений яблоки-то продал и деньги привез, но вернулся без покупок, и вернулся не на своих, а на почтовых лошадях. Когда стали его расспрашивать, то перепуганный Арсений рассказал, что в Петербурге бунт, повсюду разъезды и караулы, но ему удалось все же добраться до заставы, там нанять почтовых и добраться наконец до дома.
Маша, младшая дочь Прасковьи Александровны, сохранила в памяти некоторые важные для нас подробности. «Пушкин, услыша рассказ Арсения, страшно побледнел, — вспоминала она. — В этот вечер он был очень скучен, говорил кое-что о существовании тайного сообщества, но что именно — не помню»[610].
Так в жизнь А. С. Пушкина вошли трагические события 14 декабря 1825 года. В Петербурге, а потом и в Москве сразу же начались аресты. Под следствием оказались многие. Зиму, весну и лето 1826 года А. С. Пушкин провел в тревожном ожидании. 24 июля в Михайловском он узнал о казни руководителей восстания: 13 июля в Петербурге на кронверке Петропавловской крепости были повешены П. И. Пестель, К. Ф. Рылеев, С. И. Муравьев-Апостол, П. И. Бестужев-Рюмин, П. Г. Каховский. Пушкин знал каждого из них. В Михайловском ему стало известно и о суровых наказаниях, о сибирской каторге для тех, кого он близко знал и любил, кого называл «друзьями, братьями, товарищами». Среди них — «лицейской жизни милый брат» Вильгельм Кюхельбекер — Кюхля, «первый друг», «друг бесценный» Иван Пущин — Большой Жанно. Поэт осознавал свою причастность к заговору: в бумагах заговорщиков были найдены его вольнолюбивые стихи, его имя не раз произносилось на заседаниях Следственной комиссии. Об этом его извещал В. А. Жуковский 12 апреля 1826 года: «Ты ни в чем не замешан — это правда. Но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои» (XIII, 271).
«Еще таки я все надеюсь на коронацию» (XIII, 291), — писал А. С. Пушкин П. А. Вяземскому 14 августа 1826 года. Он надеялся на царские милости, которые восшедший на российский престол Николай I мог оказать и его друзьям, заточенным в крепости, сосланным в Сибирь на каторгу, и ему, ссыльному поэту, вот уже два года пребывающему в деревенской глуши. Пушкин все-таки надеялся на это, хотя отправленное им 11 мая прошение с всеподданнейшей просьбой и упованием на великодушие его императорского величества осталось без ответа.
Известие о коронации Николая I, состоявшейся 22 августа в Москве, дошло до А. С. Пушкина в Михайловское 1 сентября. Он не знал о том, что 31 августа в Комиссию прошений на высочайшее имя поступило составленное П. А. Вяземским прошение его матери с просьбой даровать прощение сыну. В тот же день 31 августа начальник Главного штаба И. И. Дибич направил из Москвы в Псков псковскому губернатору Б. А. Адеркасу секретное предписание по высочайшему государя императора повелению позволить А. С. Пушкину отправиться в Первопрестольную вместе с посланным для сего нарочным фельдъегерем. 3 сентября Б. А. Адеркас, в свою очередь, направил в Михайловское письмо о высочайшем разрешении А. С. Пушкину вернуться в Москву. Ночью с 3 на 4 сентября, успев уничтожить некоторые рукописи, Пушкин уехал в Псков, оставив в Михайловском плачущую няню Арину Родионовну.
4 сентября А. С. Пушкин выехал из Пскова в Москву…
8 сентября 1826 года, в день Рождества Богородицы, A. С. Пушкин по высочайшему повелению Николая I «свободно, не в виде арестанта, но в сопровождении только фельдъегеря» прибыл в Москву. Он был доставлен в канцелярию Главного штаба, а затем в Чудов дворец Кремля. Аудиенция у императора длилась около часа. Затем, заехав в гостиницу «Европа», оставив там свои вещи, Александр Сергеевич поспешил на Старую Басманную к дяде Василию Львовичу. Последний раз он виделся с ним десять лет назад в Царском Селе, когда дядюшка посетил Лицей вместе с С. Л. Пушкиным, Н. М. Карамзиным, B. А. Жуковским, П. А. Вяземским и А. И. Тургеневым. Сколько воды с тех пор утекло. Сколько перемен. И Карамзина уже нет… Каково-то найдет он дядю? Вот уже и Старая Басманная. Вот уже и дом с девятью окнами по фасаду. Незнакомое крыльцо. Был ли Василий Львович первым, кого увидел племянник? Или сначала его встретил старый его знакомый, знаменитый камердинер Игнатий? Прибежали ли домашние на шум и восклицания радостной встречи? Кто знает…
В. Л. Пушкин узнал о восстании 14 декабря, находясь в Москве. Уже 16 декабря до Первопрестольной дошло известие о подавлении бунта. С 21 декабря в Москве начались аресты. Можно себе представить, как был встревожен Василий Львович. Он всегда боялся революции. Но когда друзья, подшучивая над ним, говорили, что революция может приплыть из Испании в Кронштадт, он отвечал шуткой, на наш взгляд, не такой уж простодушной, как им казалось: «…ну, любезный мой, революцию не складывают в ящики, как апельсины!»[611] Но вот и до своей, непривозной революции пришлось дожить. Подробности ужасали. В кругах, близких к Василию Львовичу, оценки произошедшего не были едиными.
«Хорошо очень сделало правительство, что напечатало все, как было: этим затыкается горло всем вральманам, — писал А. Я. Булгаков из Москвы брату 22 декабря 1825 года. — Новосильцев тоже подтвердил мне, что поведение Николая Павловича превыше всех похвал. Слава Богу, что все утихло; но, право, пора приняться за строгость, и я спорил очень против Жихарева: надобно казнить убийц и бунтовщиков. Как, братец, проливать кровь русскую! Да разве из Милорадовича текло французское вино? Надобно сделать пример: никто не будет жалеть о бездельниках, искавших вовлечь Россию в не-счастие, подобное Французской революции»[612].
Бедный Михаил Андреевич Милорадович! Товарищ Василия Львовича по Измайловскому полку, участник Отечественной войны 1812 года, петербургский военный генерал-губернатор, он был убит 14 декабря 1825 года на Сенатской площади П. Г. Каховским. Вероятно, Василий Львович пожалел все же и о несчастных бунтовщиках. Мы не знаем его откликов на трагические события; письма его, датированные 1825 годом, не сохранились. Между тем он был знаком с «декабристом без декабря» Петром Яковлевичем Чаадаевым, декабристами Иваном Дмитриевичем Якушкиным и Александром Александровичем Бестужевым, Иваном Матвеевичем Муравьевым-Апостолом, отцом декабристов Муравьевых-Апостолов — Сергея Ивановича и Матвея Ивановича. Никита Михайлович Муравьев, Михаил Федорович Орлов, Николай Иванович Тургенев были товарищами В. Л. Пушкина по «Арзамасу». С Николаем Ивановичем, братом своего близкого друга A. И. Тургенева, Василий Львович не раз встречался, пророчил ему будущее государственного человека, читал его книгу «Опыт теории налогов» и сумел по достоинству ее оценить. B. Л. Пушкин знал Вильгельма Кюхельбекера и Ивана Пущина. Совсем недавно Иван Пущин навестил его перед своей поездкой в Михайловское к опальному Александру…
В альманахе К. Ф. Рылеева и А. А. Бестужева «Полярная звезда» были напечатаны два стихотворения В. Л. Пушкина — «К ней», посвященное скончавшейся сестре Анне Львовне, и «Экспромт на прощание с друзьями А. И. и С. И. Тургеневыми»:
Прощайте, милые друзья!
Подагрик расстается с вами;
Но с вами сердцем буду я —
Пока еще храним богами.
Час близок, может быть, увы,
Меня не будет — будьте вы (216).
Так что Василий Львович по-своему переживал трагедию 14 декабря 1825 года. Можно предположить, что он, не участвовавший в политической жизни и уж тем более чуждый революционных идей, будучи человеком бесконечно добрым и отзывчивым, не мог не пожалеть бунтовщиков, остаться равнодушным к их трагической участи. Это было бедствие сродни стихийному, что поразило Северную столицу 7 ноября 1824 года. Тогда наводнение унесло тысячи жизней, были разрушены здания, смыты мосты, уничтожены запасы продовольствия. Ну и помогали пострадавшим кто как мог. Василий Львович пожертвовал 100 рублей — об этом напечатали «Московские ведомости». Сумма для него немалая. Но то наводнение, а то бунт — и деньгами тут пострадавшим от бедствия не поможешь.
Очевидцами событий 14 декабря в Петербурге были очень близкие к Василию Львовичу люди.
В этот день на Сенатской площади оказался племянник Левушка — Лев Сергеевич Пушкин, брат Александра. Рассказ о том, как это случилось, со слов Ольги Сергеевны Пушкиной записал ее сын Л. Н. Павлищев.
Лев Сергеевич утром 14 декабря ушел из дома. Когда стало известно о вооруженном мятеже, мнительный Сергей Львович до смерти перепугался. К тому же к нему в кабинет явился его камердинер Никита Тимофеевич Козлов, доложил, что на Сенатской площади убитых видимо-невидимо, и стал причитать, где-то пропадает его ненаглядный барчук Левон Сергеевич.
«Сергей Львович от такого причитания испугался еще больше и рассудил тут же попотчевать, во-первых, причитальщика здоровеннейшей тукманкой, во-вторых, побежать к жене и закричать: Леон убит! и, наконец, в третьих, оказаться без верхней одежды и шляпы на улице. Ольга Сергеевна бросилась за ним следом и насилу убедила его воротиться домой, а сама распорядилась заложить сани и поехала на поиски. Надежда Осиповна при всем своем хладнокровии смутилась, а дворня собралась в лакейскую внимать дальнейшим причитываньям оскорбленного Тимофеевича. Сумбур вышел полнейший; все, исключая моей матери, потеряли голову, а Сергея Львовича трясла лихорадка от страха и простуды.
В девять часов вечера является Лев Сергеевич, здравый, невредимый и веселый. — Где пропадал? что? как? — накинулась на него Ольга Сергеевна. — Рассказывай, что с тобой было!
Оказалось, что Лев Сергеевич, любопытства ради, простоял на углу Адмиралтейской площади и Вознесенского проспекта, наблюдая за ходом дела, и, дождавшись конца, завернул к одному из своих приятелей поделиться свежими впечатлениями»[613].
Не все рассказал Левушка. Доподлинно известно, что он был на Сенатской площади; В. К. Кюхельбекер вручил ему палаш, отнятый чернью у жандарма. Слава богу, палашом Лев Сергеевич не воспользовался и к следствию затем не привлекался. Знал ли об этой истории Василий Львович? Возможно, и знал. А узнав ее, возможно, мог сказать: слава богу, что Александра в тот день не было в Петербурге.
Свидетелями восстания были Н. М. Карамзин и В. А. Жуковский. То, что они увидели, их ужаснуло. Для Карамзина это было началом конца. Он вышел из Зимнего дворца без верхней одежды, простудился, заболел воспалением легких. Это было не только физическое, но и нравственное потрясение. Его мир с культом дружбы и поэзии, внутренней свободы частного человека был расстрелян картечью на Сенатской площади. Трагическая история России совершалась на его глазах: о каких нравственных критериях в оценке исторических событий тут можно было говорить?
«Душевная лихорадка моя еще не совсем прошла, то есть экзальтация, произведенная чрезвычайными обстоятельствами, — писал Н. М. Карамзин П. А. Вяземскому 31 декабря 1825 года из Петербурга в Москву. — <…> Сколько горести и беспокойства в семействах. Еще не имею точного ясного понятия об этом и злом, и безумном заговоре. Верно то, что общество тайное существовало, и что целию его было ниспровержение правительства. От важного к неважному: многие из членов удостоивали меня своей ненавистью, или по крайней мере не любили; а я, кажется, не враг ни отечеству, ни человечеству. Слышно, что раскаяние некоторых искренно и полно. Бедные матери, жены, дети, младенцы! Не имея никакого политического влияния, молюся за Россию. Бог спас нас 14 декабря от великой беды. Это стоило нашествия французов, в обоих случаях вижу блеск луча как бы неземного»[614].
Не исключено, что П. А. Вяземский показал это письмо В. Л. Пушкину.
22 мая 1826 года Н. М. Карамзина не стало. Это была огромная потеря для России и лично для В. Л. Пушкина. Потрясенный Василий Львович спустя неделю писал П. А. Вяземскому:
«Утешать тебя, мой любезнейший, я не в состоянии, но готов разделять с тобою твою горесть. Ты знаешь, как много я любил и почитал Николая Михайловича; я умел ценить и превосходный его талант и благородную его душу. Никто заменить его не может, и мы все сделали потерю невозвратимую. Да укрепит Бог Катерину Андреевну и ее детей! Сердце мое о них страдает и слезы текут ручьями, когда я представляю себе их положение. Прости. Не могу писать более. Вчера я видел Н. И. Кривцова и говорил о тебе. Будь здоров. Верь нежнейшей моей к тебе дружбе. Обнимаю тебя и любезного А. И. Тургенева от всего сердца.
Преданный тебе
Василий Пушкин.
30 мая. Москва»[615].
После того как 13 июля 1826 года в Петербурге казнили руководителей восстания, Москва стала готовиться к коронации.
22 августа под звон колоколов, пение духовенства, музыку и артиллерийский салют при огромном стечении народа состоялась торжественная церемония. Успенский собор Кремля был заполнен сановниками, предводителями дворянства всех губерний Российской империи, старшинами купеческих гильдий, посланниками иностранных государств. Увенчанные коронами император и императрица в коронационных нарядах с горностаевыми мантиями, митрополит Серафим в облачении, сверкающем золотом и драгоценными каменьями… От трона к алтарю вел ковер из золотой парчи…
23, 24 и (после отдыха 25-го) 26 и 27 августа коронационные празднества следовали одно за другим: после военных смотров и маневров в окрестностях Москвы — балы, пышные собрания в Первопрестольной. Весь город был иллюминирован. Сияли вывески на домах, огненные гирлянды завораживали взоры. Кремль сверкал огнями. Толпы народа любовались великолепным зрелищем.
27 августа в Грановитой палате был многолюдный бал. 1 сентября в Большом театре состоялся грандиозный маскарад. Зала была убрана богато и изысканно. Тысячи свечей отражались в золотой и серебряной парче. Дамы, как им было предписано, явились в национальных костюмах. Сияли бриллианты, сапфиры и изумруды. В соседних залах гостей ожидали столы, украшенные цветами, уставленные фруктами, разнообразными лакомствами, бутылками с тонкими французскими винами и ликерами.
3 сентября, отдохнув, участники коронационных торжеств прибыли на роскошный обед, который давало государю купечество. И. И. Дмитриев был приглашен в Грановитую палату.
В. Л. Пушкин, по-видимому, в праздниках не участвовал. Его одолевали болезни, тревоги и печали…
И вот 8 сентября — нечаянная радость: Александр, родной племянник, в его доме! Мы можем вообразить родственные объятия, слезы, восклицания. Дядя вглядывался в родные черты: вместо юноши перед ним стоял молодой мужчина; кудрявые волосы ниспадали до плеч; смуглое лицо, побледневшее от усталости и волнения, обрамляли густые бакенбарды. Но голубые глаза были те же, и та же белозубая улыбка, и тот же заразительный смех. И племянник не мог не заметить, как изменился дядя со времени их последней встречи. Двигался Василий Львович с трудом — подагра одолевала. Он сильно постарел — настолько, что это поразило Александра Сергеевича. Несколько раз он зарисовал потом знакомый профиль уже старого человека, с запавшей верхней губой, с редкими, едва прикрывающими лысину волосами. Но глаза его по-прежнему лучились добротой и любовью.
А. С. Пушкин приехал к дяде, вероятно, около шести часов вечера, к ужину. По московской традиции — прежде всего, накормить гостя. И Василий Львович дал необходимые распоряжения повару, да и Анна Николаевна, верно, расстаралась. Можно не сомневаться, ужин удался. Но главное все-таки разговор.
О чем они говорили? Прежде всего, конечно, об аудиенции у императора. В жизни любой дворянской семьи такая встреча — огромное событие, рассказ о котором передают из поколения в поколение. Вероятно, Василия Львовича интересовало всё: как выглядел государь? ласково ли встретил племянника? о чем спрашивал и что ему племянник отвечал? Из воспоминаний современников мы знаем, что на вопрос царя: «Пушкин, принял бы ты участие в 14-м декабря, если б был в Петербурге?» — поэт ответил: «Непременно, государь, все друзья мои были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нем».
Наверное, дядя мог только ужаснуться смелости такого ответа и умилиться милосердию царя. Но, вероятно, еще и понять, что хотя в это время его племянник не разделял уже политических убеждений своих друзей-заговорщиков, чувство чести не позволяло ему ни ответить, ни поступить иначе.
С какой радостью Василий Львович встретил известие о том, что Александр прощен, освобожден царем от михайловской ссылки, освобожден от цензуры (царь сам стал его цензором). Кто же мог знать тогда, что царская милость обернется для А. С. Пушкина двойным цензурным гнетом, что полицейский надзор за ним будет сохранен до конца его жизни?!
Можно с уверенностью утверждать, что дядя и племянник говорили о литературе, о поэзии. А. С. Пушкин привез из Михайловского трагедию «Борис Годунов» — о русской истории, о народе и власти, о совести… Это была литературная новость. Ну а то, что в декабре 1825 года в Петербурге вышел в свет сборник его стихотворений, новостью не являлось. Наверное, сборник у дядюшки уже имелся. Помянули ли они в разговоре Байрона, его смерть под небом Греции? Рок отнял многих… А незабвенный Николай Михайлович Карамзин? В самом деле, потеря невозвратная.
Вероятно, В. Л. Пушкин вспомнил и о семейственных потерях, о сестре Анне Львовне, о кончине единокровных братьев своих Петра Львовича и Николая Львовича Пушкиных. И еще — о смерти Алексея Михайловича Пушкина, вечного своего антагониста и насмешника: дворовые его говорили, что в доме что-то странное творилось недели за две до его кончины: в кабинете слышна была перебранка двух голосов. Но Василий Львович по своему христианскому долгу и добрым чувствам все же навешал больного, старался его утешить.
Вечером, в то время, когда дядя и племянник беседовали в доме на Старой Басманной, неподалеку, на Покровке, в доме князя А. Б. Куракина французский маршал Мармон, герцог Рагузский, давал пышный бал по случаю коронации Николая I. На балу присутствовали русский император, высокие гости.
Беседуя с Д. Н. Блудовым, Николай I сказал ему, что он нынче долго говорил с умнейшим человеком в России, и пояснил: с Пушкиным. Многие гости уже знали о том, что Александр Сергеевич милостиво возвращен императором из ссылки. Присутствовавший на балу Сергей Александрович Соболевский узнал от тетки А. С. Пушкина Елизаветы Львовны Сонцовой, что ее племянник сейчас у дядюшки Василия Львовича. (Как Е. Л. Сонцова была об этом осведомлена? B. Л. Пушкин сообщил ей об этом сразу же по приезде племянника? Или же она с мужем Матвеем Михайловичем заезжала к Василию Львовичу до бала — благо близко?) Так или иначе, получив это известие, С. А. Соболевский тотчас же поспешил к В. Л. Пушкину — обнять друга. Он отправился туда в бальном облачении — скорей, скорей. Но пока он не переступил еще порог дома на Старой Басманной — несколько слов о нем и о его дружбе и с А. С. Пушкиным, и с В. Л. Пушкиным.
Побочный сын Александра Николаевича Сойманова, C. А. Соболевский был однокашником Льва Сергеевича Пушкина по Благородному пансиону при главном педагогическом институте в Петербурге. Там-то он и познакомился с А. С. Пушкиным в 1818 году. С В. Л. Пушкиным он познакомился еще раньше, в Москве, в детские свои годы. Вот как он вспоминал об этом:
«Возвратившийся в Москву Василий Львович Пушкин, очень знакомый с моим семейством, стал часто к нам ездить. Про него говорили: „c’est un Poete!!!“, с каким благоговением я стал смотреть на него!!! Это было первое впечатление; впоследствии меня привлекли к нему рассказы о Париже, Наполеоне, других знаменитостях, с которыми меня знакомили книги; сверх того, он стал обращать внимание на меня, учил меня громко читать, как читывал Тальма, и сцены из французских трагиков, и „Певца“ Жуковского, и оду Карамзина „Конец победам, богу слава“ и даже слушал и направлял мои вопросы! Как же мне было не любить этого доброго Василья Львовича?»[616]
В 1821 году С. А. Соболевский был выпушен из пансиона и поступил на службу в Московский архив иностранных дел. Острослов и библиофил, он конечно же пришелся по душе В. Л. Пушкину, ценившему острое слово и до конца дней своих собиравшему библиотеку. В 1822 году Василий Львович подарил Сергею Александровичу сборник своих стихотворений.
Когда С. А. Соболевский появился в доме на Старой Басманной, он застал Пушкиных за ужином. И снова — радостные восклицания и дружеские объятия. И снова — разговоры и прежде всего об аудиенции у императора. Не исключено, что уже в доме дяди прозвучал рассказ А. С. Пушкина о том, как он задумал побег из Михайловского и чуть было не попал 14 декабря на Сенатскую площадь. С. А. Соболевский, которому не раз приходилось слышать этот рассказ при посторонних, сохранил его в памяти таким образом:
«Известие о кончине императора Александра Павловича и о происходивших вследствие оной колебаниях по вопросу о престолонаследии дошло до Михайловского около 10 декабря. Пушкину давно хотелось увидеться с его петербургскими приятелями. Рассчитывая, что при таких важных обстоятельствах не обратят строгого внимания на его непослушание, он решился отправиться туда; но как быть? В гостинице остановиться нельзя — потребуют паспорта; у великосветских друзей тоже опасно — огласится тайный приезд ссыльного. Он положил заехать сперва на квартиру к Рылееву, который вел жизнь не светскую, и от него запастись сведениями. Итак, Пушкин приказывает готовить повозку, а слуге собираться с ним в Питер; сам же едет проститься с тригорскими соседками. Но вот, на пути в Тригорское, заяц перебегает через дорогу; на возвратном пути из Тригорского в Михайловское — еще заяц! Пушкин в досаде приезжает домой; ему докладывают, что слуга, назначенный с ним ехать, заболел вдруг белою горячкой. Распоряжение поручается другому. Наконец повозка заложена, трогаются от подъезда. Глядь — в воротах встречается священник, который шел проститься с отъезжающим барином. Всех этих встреч — не под силу суеверному Пушкину; он возвращается от ворот домой и остается у себя в деревне. „А вот каковы бы были последствия этой поездки, — прибавлял Пушкин. — Я рассчитывал приехать в Петербург поздно вечером, чтоб не огласился слишком скоро мой приезд, и, следовательно, попал бы к Рылееву прямо на совещание 13 декабря. Меня приняли бы с восторгом; вероятно, я… попал бы с прочими на Сенатскую площадь и не сидел бы теперь с вами, мои милые“»[617].
С. А. Соболевский сохранил для нас и саму интонацию пушкинского рассказа. Вот так он, наверное, и говорил Сергею Александровичу и Василию Львовичу вечером 8 сентября — «не сидел бы теперь с вами, мои милые».
Вполне возможно, что в присутствии дяди А. С. Пушкин поручил С. А. Соболевскому следующим утром съездить к Ф. И. Толстому-Американцу с вызовом на поединок: не забыл он про сплетню, пущенную Ф. И. Толстым в Петербурге. К счастью, обидчика в это время в Москве не было, а потом их помирили. Быть может, и Василий Львович тут постарался, ведь Федор Иванович был его добрым приятелем.
Скорее всего, этим же вечером С. А. Соболевский увез А. С. Пушкина к себе в дом на Собачьей площадке.
Василию Львовичу оставалось жить четыре года.