1. В допожарной Москве
Знавали ль вы Москву былую,
Когда росла в ней трын-трава?
Я вам старушку нарисую.
Вот допожарная Москва:
Валы, бугры, пруды, овраги,
Домы на горках и во рвах,
Телеги, цуги, колымаги;
По моде юноши в очках
И дев и жен бездетных стаи,
Алины, Поленьки, Аглаи;
Ходячих сборище веков,
Старух московских допожарных
И допотопных стариков,
Рассказчиков высокопарных;
Толпы майоров отставных,
Белоплюмажных бригадиров,
Тузов — вельмож давно былых.
Тревога, суета средь улиц и домов,
И вечный шум карет и дрожек,
И вечный шум колоколов…
Трещат полы от ног и ножек.
Визиты, балы да пиры,
Качели, горы, бег, цыганы,
Слоны, медведи, обезьяны,
Огни потешные, воздушные шары.
То садки, травли, лотереи.
То стерляди в сажен, то с вёрсту осетры:
Что день, то новые затеи[218].
Когда цитируешь поэму Владимира Сергеевича Филимонова «Москва», трудно остановиться. Конечно, она появилась в печати в 1845 году, когда В. Л. Пушкина да и А. С. Пушкина уже не было на свете. Конечно, это уже воспоминания о Москве. Но они написаны москвичом, которому дороги многие подробности московского допожарного быта. А как для нас-то эти подробности интересны! Ведь должны же мы представить, в какой город вернулся Василий Львович из своего заграничного путешествия. Бойкое перо его знакомца В. С. Филимонова живописует не только улицы и дома, но и ту жизнь, которая кипела на московских улицах и в московских домах. Он не просто рассказывает, он показывает нам москвичей, занятых визитами, обедами, карточной игрой, балами.
О допожарной Москве писали в стихах и прозе и другие современники В. Л. Пушкина. Позволим себе обратиться к сочинениям тех из них, кто хорошо знал и Москву, и В. Л. Пушкина.
В 1810 году Константин Николаевич Батюшков вышел в отставку в чине подпоручика. В Москве он переводил Парни и Петрарку, познакомился с Н. М. Карамзиным, подружился с В. А. Жуковским, П. А. Вяземским и В. Л. Пушкиным. Правда, вторую половину 1810 года он провел в доставшемся ему от матери сельце Хантонове Новгородской губернии. Но в начале 1811-го Батюшков опять в Москве. По живым впечатлениям от московской жизни сочиняет он в 1811–1812 годах произведение, которое при публикации (а это было много лет спустя, в 1869 году) получило название «Прогулка по Москве». Картина допожарной Москвы нарисована им и мастерски, и достоверно. Общее его впечатление от Москвы — в самом начале повествования:
«…это исполинский город, построенный великанами: башня на башне, стена на стене, дворец возле дворца! Странное смешение древнего и новейшего зодчества, нищеты и богатства, нравов европейских с нравами и обычаями восточными! Дивное, непостижимое слияние суетности, тщеславия и истинной славы и великолепия, невежества и просвещения, людскости и варварства»[219].
А потом в сочинении К. Н. Батюшкова, как в калейдоскопе, сменяются яркие, часто контрастные по отношению друг к другу виды, жанровые сцены, портреты москвичей. Вот «важный и спокойный вид» Кремля, где «всё дышит древностью», а вот Кузнецкий мост и Тверская, где «всё в движении»:
«Там книжные французские лавки, модные магазины, которых уродливые вывески заслоняют целые домы, часовые мастера, погреба, и словом, все снаряды роскоши и моды»[220].
Перед читателями разыгрываются маленькие спектакли: в модной лавке, где торговка продает залежавшийся товар провинциалкам, в конфектном магазине, где «мы видим большое стечение московских франтов в лакированных сапогах, в широких английских фраках и в очках, и без очков, и растрепанных, и причесанных»[221].
«Хороший тон, мода требуют пожертвований: и франт, и кокетка, и старая вестовщица, и жирный откупщик скачут в первом часу утра с дальних концов Москвы на Тверской бульвар. Какие странные наряды, какие лица! Здесь вы видите приезжего из Молдавии офицера, внука этой придворной ветхой красавицы, наследника этого подагрика, которые не могут налюбоваться его пестрым мундиром и невинными шалостями; тут вы видите провинциального щеголя, который приехал перенимать моды и который, кажется, пожирает глазами счастливца, прискакавшего на почтовых с берегов Секваны (Сены. — Н. М.) в голубых панталонах и в широком безобразном фраке. Здесь красавица ведет за собою толпу обожателей, там старая генеральша болтает с своей соседкою, а возле их откупщик, тяжелый и задумчивый, который твердо уверен в том, что Бог создал одну половину рода человеческого для винокурения, а другую для пьянства, идет медленными шагами с прекрасною женою и карлом»[222].
На Тверском бульваре Батюшков замечает и университетского профессора в епанче, и напевающего водевили шалуна, который «травит прохожих своим пуделем», и записного стихотворца — он «читает эпиграмму и ожидает похвалы или приглашения на обед»[223]. Когда цитируешь К. Н. Батюшкова, тоже очень трудно остановиться.
Допожарную Москву прекрасно знал А. С. Пушкин. Это Москва его детства. Ностальгические чувства в пушкинском послании сослуживцу по коллегии Министерства иностранных дел, товарищу по «Зеленой лампе» Н. В. Всеволожскому, которое было написано в 1819 году поэтом, восемь с лишним лет не видевшим родного города, соединены с обобщением: приметы московского жизненного уклада — своего рода преамбула уже не к портретам, а к персонифицированным нравственным характеристикам московского общества:
Ты скачешь в мирную Москву,
Где наслажденьям знают иену,
Беспечно дремлют наяву
И в жизни любят перемену.
Разнообразной и живой
Москва пленяет пестротой,
Старинной роскошью, пирами.
Невестами, колоколами,
Забавной, легкой суетой,
Невинной прозой и стихами.
Ты там на шумных вечерах
Увидишь важное Безделье,
Жеманство в тонких кружевах
И Глупость в золотых очках,
И тяжкой Знатности веселье,
И Скуку с картами в руках (II, 101).
Вот в такую, с детства знакомую московскую жизнь вернулся В. Л. Пушкин из чужих краев. И его, родового москвича, поэта-путешественника, с радостью приняла матушка-Москва, изумляясь его новомодным нарядам, собранной в путешествии библиотеке, рассказам о чужеземных странах.
«Парижем от него так и веяло, — вспоминал П. А. Вяземский. — Одет он был с парижской иголочки с головы до ног; прическа à'la Titus, углаженная, умащенная huil antique. В простодушном самохвальстве давал он дамам обнюхивать свою голову»[224].
Во всем блеске парижского туалета запечатлен Василий Львович на портрете, который он привез из своего путешествия. В Париже он нашел время зайти в мастерскую Э. Кенеди, чтобы заказать свой портрет в технике физионотраса, входившей тогда в моду. Заказчик садился на несколько минут перед аппаратом с отражающим устройством — возникавший едва заметный рисунок тут же дорисовывали и гравировали на медной пластинке (всего получалось не более десяти отпечатков). Рассматривая этот портрет, друзья увидели профиль человека, которому уже за тридцать: горбатый нос, тонкие губы, устремленный вперед взгляд, модную прическу, нарядное белое жабо.
Василий Львович до конца своих дней оставался приверженцем французской моды, пришедших из Франции нововведений. Ф. Ф. Вигель вспоминал, как В. Л. Пушкин, услышав в 1804 году о прибытии в Петербург от первого консула Франции Бонапарта его «дипломатического агента» генерала Дюрока, представлявшего собой «картинку модного журнала», тотчас же поспешил из Москвы в Северную столицу только для того, чтобы познакомиться с последними новостями парижского туалета. Вернувшись в Первопрестольную, «он всех изумил толстым и длинным жабо, коротким фрачком и головою в мелких кудрявых завитках как баранья шерсть, что называлось тогда à'la Дюрок»[225].
П. А. Вяземский рассказал о таком забавном случае, связанном с одной из парижских новинок:
«В Москве до 1812 г. не был еще известен обычай разносить перед ужином в чашках бульон, который с французского слова называли consomme. На вечере у Василия Львовича Пушкина, который любил всегда хвастаться нововведениями, разносили гостям такой бульон, по обычаю, который он вероятно вывез из Петербурга или из Парижа. Дмитриев отказался от него. Василий Львович подбегает к нему и говорит: „Иван Иванович, да ведь это consomme. — Знаю, отвечает Дмитриев с некоторою досадою, что это не ромашка, а все-таки пить не хочу“»[226].
Но что модные привычки?! В. Л. Пушкин сохранял много лет неослабевающее восхищение Парижем и парижанками. Недаром, много позже, в 1819 году, он писал П. А. Вяземскому:
«Кн. Николай Щербатов возвратился из чужих краев, но я его еще не видел. Сказывают, что жена его изрядненько говорит по-французски и довольно ловка. Вот каков Париж! Как же не любить его?» (265).
Василий Львович так натвердил всем о своем восхищении очаровательной мадам Рекамье, что А. М. Пушкин сочинил от его имени французский куплет, в котором вымышленный сочинитель сокрушался, почему прелестная француженка не голубка, а он — не ветка. Объявив В. Л. Пушкину, что знает его очень милые стихи, польстив его доверчивому самолюбию, Алексей Михайлович под всеобщий хохот прочел свой куплет. По свидетельству П. А. Вяземского, «шутка удалась». «Но хохотал ли Василий Львович? Об этом история молчит»[227].
Когда в 1808 году И. И. Дмитриев напечатал отдельной книжечкой тиражом всего пятьдесят экземпляров «Путешествие NN в Париж и Лондон» — не для продажи, а для друзей, то Василию Львовичу, конечно, было приятно вспомнить о своих заграничных впечатлениях и встречах. Это редчайшее миниатюрное издание к тому же было украшено виньеткой, на которой был изображен В. Л. Пушкин, как считал племянник Ивана Ивановича, «чрезвычайно сходно»[228] — сидя в кресле, он восторженно слушает Тальма, который с книгой в руке дает ему урок декламации. И все же, как свидетельствует племянница В. Л. Пушкина О. С. Павлищева, когда эта стихотворная шутка разнеслась по Москве, она на некоторое время расстроила приятельские отношения Василия Львовича с Иваном Ивановичем, правда, ненадолго[229]. В самом деле, у В. Л. Пушкина были основания сердиться. Его галломания, которая всегда вызывала улыбку, теперь, в 1808 году, выглядела в глазах многих уже не столь безобидной. Описанный Иваном Ивановичем восторг русского путешественника от встречи с Бонапартом в это время могли расценить и как антипатриотизм. В Европе гремели пушки. Русское общество тяжело переживало поражение под Аустерлицем, при Фридланде, позорный для России Тильзитский мир. Так что о счастье «стоять близехонько» к Бонапарту лучше было бы умолчать.
Между тем жизнь Василия Львовича в Москве шла своим чередом. Конечно, затянувшийся бракоразводный процесс отнял много душевных сил. Но получив, наконец, в 1806 году развод, Василий Львович зажил по-прежнему. Он встречался со старыми друзьями — И. И. Дмитриевым, Н. М. Карамзиным, П. И. Шаликовым, А. М. Пушкиным, В. А. Жуковским, заводил новых, познакомился с К. Н. Батюшковым, П. А. Вяземским. Особенно подружился Василий Львович с Петром Андреевичем Вяземским, который был моложе его двадцатью шестью годами. Вспоминая много лет спустя об их дружбе, Вяземский писал:
«Дмитриев говаривал о нем, что он кончит тем, что будет дружен с одними грудными младенцами, потому что чем более стареет, тем все более сближается с новейшими поколениями. Грешно было бы мне поминать его слегка, а паче того насмешливо. Он был приятный, вовсе не дюжинный стихотворец. Добр был до бесконечности, до смешного, но этот смех ему не в укор. <…> Меня любил он с особенной нежностию, могу сказать, с балующею слабостью. Зять его, Солнцев, говорил, что сердечные привязанности его делятся на три степени: первая — сестра Анна Львовна, вторая — Вяземский, третья — однобортный фрак, который выкроил он из старого сюртука по новомодному покрою фрака, привезенного в Москву Павлом Ржевским»[230].
Признание П. А. Вяземского, пусть сделанное с улыбкою, дорогого стоит. И Н. М. Карамзин признается в одном из писем:
«Обнимите за меня поэта — дядю: люблю любовь его»[231].
Василий Львович был деятельным участником московской общественной жизни. Он встречался с друзьями и многочисленными знакомыми и в Москве, и в подмосковных усадьбах. Особенно любил он имение Вяземских Остафьево, где жил Н. М. Карамзин, женатый на единокровной сестре П. А. Вяземского Екатерине Андреевне Колывановой, где бывали И. И. Дмитриев, Ю. А. Нелединский-Мелецкий, В. А. Жуковский, К. Н. Батюшков, где позже будут бывать А. С. Пушкин, Адам Мицкевич. Гостеприимный хозяин, В. Л. Пушкин принимал друзей и в своем доме. На гуляньях, на балах, в театре, в Английском клубе — он всюду поспевал.
Английский клуб с 1802 по 1812 год находился в доме князей Гагариных на Страстном бульваре у Петровских ворот. Туда частенько наведывался Василий Львович для того, чтобы встретиться с друзьями, пообедать или поужинать, почитать газеты и журналы, обсудить политические новости (но только не для того, чтобы играть в карты). 23 января 1806 года он был в клубе вместе с Сергеем Львовичем Пушкиным, Алексеем Михайловичем Пушкиным, Иваном Ивановичем Дмитриевым, сыном княгини Екатерины Романовны Дашковой губернским предводителем дворянства Павлом Михайловичем Дашковым, знакомцем по Парижу Александром Алексеевичем Тучковым. В этот день Английский клуб впервые посетил в качестве гостя Степан Петрович Жихарев. В своем дневнике он оставил запись о том, как собравшиеся обсуждали торжественный прием герою Шенграбенского сражения — князю Петру Ивановичу Багратиону — предлагали дать ему большой обед с музыкой и певчими, стихотворец Павел Иванович Голе нище в-Кутузов вызвался написать в его честь кантату. Благодаря покровителям С. П. Жихарев попал 3 марта в клуб на обед в честь П. И. Багратиона и 4 марта подробно этот обед описал. Хочется верить, что и Василий Львович присутствовал на обеде, сел за стол, накрытый на 300 кувертов, видел великолепное убранство, отведал «всё, что только можно было отыскать лучшего и редчайшего из мяс, рыб, зелени и плодов»[232], видел князя П. И. Багратиона, слышал оркестр, который при появлении героя заиграл польский — «Гром победы раздавайся!», пил со всеми «Здоровье государя императора!».
В 1802 году было основано Императорское человеколюбивое общество, которое занималось попечительством бедных — и Василий Львович стал его членом. А как же иначе? «Счастлив тот, кто любит несчастных! — писал он. — Богачи по большей части имеют чугунные головы и железные сердца»[233].
В 1811 году было создано Общество любителей российской словесности при Московском университете — и Василий Львович оказался среди его учредителей.
Председатель общества в 1811 году (и учредитель, конечно) — Антон Антонович Прокопович-Антонский, директор Благородного пансиона при Московском университете, профессор натуральной истории, минералогии и сельского хозяйства. Среди учредителей — Федор Федорович Кокошкин, драматург и переводчик (в своем доме на Воздвиженке он устраивал литературные вечера и спектакли, но был несчастливым соперником Василия Львовича на любительской сцене); Алексей Федорович Мерзляков, поэт, переводчик, критик, профессор Московского университета по кафедре красноречия и поэзии; Роман Федорович Тимковский, профессор римской и греческой истории, переводчик; Михаил Трофимович Каченовский, профессор по русской истории, статистике, географии и русской словесности, переводчик, критик (в 1805–1807,1811–1813, 1815–1830 годах издавал основанный Н. М. Карамзиным «Вестник Европы»); Александр Федорович Воейков, поэт, критик, журналист (в 1814 году он женится на племяннице В. А. Жуковского Александре Андреевне Протасовой, которой посвящена баллада «Светлана»); другие, не менее достойные люди. А коли так, то и Василий Львович должен быть среди них, тем более что его не могла не привлекать благородная цель общества — споспешествовать развитию отечественной словесности.
И без Благородного собрания В. Л. Пушкин не мог обойтись. Если членами Английского клуба могли быть только мужчины (разумеется, только дворяне, более того, московская дворянская элита), то на балы и концерты в прекрасное здание на Большой Дмитровке со знаменитым колонным залом съезжалась вся дворянская Москва.
В 1811 году московское дворянство отличалось в «рыцарской забаве» — «карусели». Трудно представить, но и Василий Львович был «кавалерственного карусельного собрания член». Хотя иначе и быть не могло: 20–25 июня вся дворянская Москва съехалась к месту напротив Александринского дворца и Нескучного сада. Там по проекту Ф. И. Компорези был выстроен огромный амфитеатр с галереями и ложами — он вмещал пять тысяч человек. На арене рыцари состязались в верховой езде, в умении метать копье, стрелять из пистолета, биться на шпагах. Главным судьей был главнокомандующий, граф Иван Васильевич Гудович. Среди судей — русский посланник в Париже, князь Иван Сергеевич Барятинский, гражданский губернатор Москвы Николай Васильевич Обресков, отличившийся в сражении при Аустерлице Федор Петрович Уваров. Среди почетных членов «карусели» — графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская, графиня Екатерина Владимировна Апраксина, урожденная княгиня Голицына, князь Николай Борисович Юсупов, сенатор Юрий Александрович Нелединский-Мелецкий, князь Петр Андреевич Вяземский. Дамы вручали победителям призы под восхитительные звуки труб и литавр. Красный шарф с надписью «Отважность в юности — залог доблести зрелых лет» получил за искусство поединка неизвестный рыцарь: под забралом скрывал свое лицо А. В. Всеволожский. «Карусель» преследовала благотворительные цели. Собранные деньги были розданы раненым солдатам, вдовам, беднякам, пошли на выкуп должников, находящихся под арестом. О «карусели» отзывались восторженно, хотя не обошлось и без критики. «У нас карусель, — писал К. Н. Батюшков Н. И. Гнедичу, — и всякий день кому нос на сторону, кому зуб вон!»[234] В. Л. Пушкин сочинил и в 1811 году выпустил в свет брошюру «О каруселях», в которой представил обстоятельный исторический очерк рыцарских турниров в Европе и России, перечислил участников «нынешнего каруселя». Свое сочинение он посвятил «благородному московскому обоего пола сословию».
Где бы ни был Василий Львович, он всегда развлекал московское общество, читал с удовольствием свои и чужие стихи, сыпал в беседах остротами, с воодушевлением играл в домашних спектаклях, заполнял альбомы русскими и французскими стихами, словом, «возбуждал улыбки дам / Огнем нежданных эпиграмм». Некоторые его рассказы, экспромты, буриме сохранили для нас дневники и воспоминания П. А. Вяземского, С. П. Жихарева, М. А. Дмитриева.
«…генерал ожидал какого-то почтенного гостя, между тем необходимо было ему нужно отлучиться из дома. Он приказывает жене принять гостя и сказать, что он тот час возвратится; вместе с тем строго наказывает ей не пускаться в дальние разговоры, а говорить только о самых близких и домашних предметах. Гость приезжает, — „что это за панталоны на вас? — обращается она к приезжему. — У моего мужа платье совсем не так сшито“. Призывает она камердинера мужа и приказывает ему принести жилеты и панталоны барина. Приносят. Генерал возвращается домой и застает выставку. Вот картина! (Рассказано В. Л. Пушкиным, современником этих событий.)»[235].
«Помню в доме Апраксина представление трагедии Вольтера, Альзира, в старинном переводе Карабанова, впрочем, довольно близком и не лишенном достоинства. Тут подвизались Кокошкин, двоюродный брат его, тоже Кокошкин, с женою своею и поэт Иванов. Если Федор Федорович был довольно сухощав, то два другие дородством своим занимали на сцене довольно видное место. <…> Василий Львович Пушкин… по добрым свойствам своим, не очень задирчивый в эпиграммах… <…> выходя из театра, сказал довольно забавно»:
Гусмана видел я, Альзиру и Замора.
Умора![236]
«Намедни какой-то помещик Перхуров, отставной прапорщик и громогласный толстяк, в великом раздражении на французов кричал в Английском клубе: „Подавай мне этого мошенника Буонапартия! Я его на веревке в клуб приведу“. Услышав грозного оратора, Иван Александрович Писарев, только что приехавший из деревни, скромный тихоня, спросил у Василия Львовича Пушкина: не известный ли это какой-нибудь генерал и где он служил? Пушкин отвечал экспромтом:
Он месяц в гвардии служил
И сорок лет в отставке жил,
Курил табак,
Кормил собак,
Крестьян сам сек —
И вот он в чем провел свой век!
Иван Иванович говорит, что Пушкин и не воображает, какая верная и живая биография заключается в его экспромте»[237].
«Однажды Василий Львович Пушкин, бывший тогда еще молодым автором, привез вечером к Хераскову новые свои стихи. — „Какия?“ спросил Херасков. — „Разсуждение о жизни, смерти и любви“, отвечал автор. Херасков приготовился слушать со всем вниманием и с большою важностью. Вдруг начинает Пушкин:
Чем я начну теперь? — Я вижу, что баран
Нейдет тут ни к чему, где рифма барабан?
Вы лучше дайте мне зальцвасеру стакан
Для подкрепления сил! Вранье не алкоран и проч.
Херасков чрезвычайно насупился и не мог понять, что это такое! — Это были bouts rimés, стихи на заданные рифмы. <…> Важный хозяин дома и важный поэт был не совсем доволен этим сюрпризом; а Пушкин очень оробел. Дядя мой сказывал, что это было очень смешно»[238].
Интересно, что в романе младшего современника В. Л. Пушкина и А. С. Пушкина Л. Н. Толстого «Война и мир» буриме Василия Львовича были упомянуты как характерная черта быта допожарной Москвы. Но еще интереснее то, что в черновиках романа Л. Н. Толстого Василий Львович не просто упомянут, он был действующим лицом. Толстой привел его в дом Жюли Карагиной, где устраивались вечера, заполнялись стихами и рисунками ее альбомы, где Борис Друбецкой читал «Бедную Лизу». Василий Львович появляется в доме меланхолической Жюли в обществе Н. М. Карамзина и П. А. Вяземского. «Ее приятелем, — пишет Л. Н. Толстой, — был и Карамзин, в прежние времена бедняк и В[асилий] Пушкин и П[етр] А[ндреевич] Вяземский, который писал ей стихи»[239]. Несомненно, автор был осведомлен не только о дружеских связях и литературных пристрастиях В. Л. Пушкина. Составить представление о его личности, о его жизни и сочинениях он мог, читая «Русскую старину» и «Русский архив», где печатались документы, письма, дневники эпохи 1812 года, «Москвитянина» и «Отечественные записки», где были напечатаны «Записки современника» С. П. Жихарева. Еще до публикации в 1874 году в «Вестнике Европы» Л. Н. Толстому были предоставлены письма 1812–1813 годов М. А. Волковой к В. И. Ланской, где речь идет и о В. Л. Пушкине, у которого «страсть нравиться прекрасному полу» и который «легковерен как пятилетний ребенок». Заметим, что несколько насмешливое отношение к Василию Львовичу со стороны девятнадцатилетней фрейлины не исключает и чувства симпатии:
«Василий Львович вчера ужинал у нас. Пушкин просто бесценный. Он нас очаровал. Мы за ним ухаживали и умоляли прочесть свои стихи; он это очень любит, тотчас повеселел и весь вечер смешил нас»[240].
Конечно, составить представление о В. Л. Пушкине Л. Н. Толстой мог, читая его сочинения. И еще — слушая рассказы тех, кто его хорошо знал, был с ним дружен. Л. Н. Толстой встречался с ближайшим другом Василия Львовича П. А. Вяземским, в бумагах которого хранились автографы его стихотворений, в том числе и его буриме, с Д. Н. Блудовым, товарищем поэта-дяди по «Арзамасу», с П. А. Плетневым, издателем сборника его стихотворений. Приятелем В. Л. Пушкина был двоюродный дядя Л. Н. Толстого, знаменитый Ф. И. Толстой-Американец. Быть может, Л. Н. Толстой читал брошюру В. Л. Пушкина «О каруселях», в которой был упомянут герольдмейстер «каруселя» 1811 года граф Илья Андреевич Толстой, дед писателя.
Но почему же Василий Львович остался в качестве персонажа лишь в черновиках романа «Война и мир»? Прежде чем попытаться ответить на этот вопрос, приведем еще один фрагмент из чернового варианта толстовского произведения:
«В клубе не было обеда, вечера без него. Как только он приваливал на свое место на диване после двух бутылок Марго, его окружали и завязывались споры, толки, шутки. Где ссорились, он одной своей доброй улыбкой и кстати сказанной шуткой — мирил, на балах он везде был, недоставало кавалера, он танцевал, старушек он дразнил и веселил, с молодыми барынями был умно любезен, и никто лучше него не рассказывал смешные истории и не писал в альбомы. На турнирах в буриме с В. Л. Пушкиным и П. И. Кутузовым всегда его буриме был прежде готов и забавнее (зачеркнуто: „смешнее“. — Н. М.)»[241].
Это сказано о Пьере Безухове, который зимой 1810/11 года, разъехавшись с женой, поселился в Москве. Но это могло быть сказано и о В. Л. Пушкине. В добродушии Пьера, с радостью принятого московским обществом, в его шутках, умении примирить враждующие стороны, в его готовности рассказывать смешные истории и писать в альбомы, сочинять буриме угадывается Василий Львович, добродушный человек, остроумный собеседник, прекрасный рассказчик, умеющий как никто объединять людей, творец альбомной культуры и тот, кого, по свидетельству его внучатого племянника Л. Н. Павлищева, «знала и любила вся Москва»[242]. В окончательной редакции романа «Война и мир» Л. Н. Толстой исключил умную любезность Пьера, рассказанные им смешные истории, альбомы и турниры в буриме, то есть именно то, в чем угадывается Василий Львович. Как знать, может быть, Толстой отказался от В. Л. Пушкина как персонажа потому, что руководствовался чувством соразмерности и сообразности: своими симпатичными чертами он был слишком похож на его любимого героя Пьера Безухова?!
«Бывают странные сближения», как заметил А. С. Пушкин. И в герое Л. Н. Толстого Пьере Безухове, который, вернувшись в Москву, поначалу погрузился в стихию кутежей с вином и цыганками, отдался привычному течению московской жизни, и в Василии Львовиче Пушкине, участвовавшем во всех увеселениях московского общества, совершалась внутренняя работа.
«Я кружусь в обществах, — писал В. Л. Пушкин, — и многие думают, что рассеянность есть моя стихия; но кому известно, что возвращаюсь я часто домой с утомленным сердцем и с унылою душою? Доказательство, что нет ничего обманчивее наружности»[243].
Невидимые постороннему глазу поиски смысла жизни, желание вырваться из плена светской суеты, обрести идеал, к которому можно было бы стремиться, привели нашего героя, как и героя Л. Н. Толстого, в масонскую ложу.
2. Братья масоны и брат Сергей
В 1810 году 43-летний В. Л. Пушкин вступил в петербургскую масонскую ложу «Соединенных друзей» и стал «почтенным братом Пушкиным». В разные годы в масонских ложах состояли поэты и писатели А. П. Сумароков, М. М. Херасков, Н. И. Новиков, А. Н. Радищев, Н. М. Карамзин, И. Ф. Богданович, композитор М. Ю. Виельгорский, архитектор В. И. Баженов, гравер Н. И. Уткин, художники Ф. П. Толстой и К. П. Брюллов, министр народного просвещения А. К. Разумовский и член Государственного совета М. М. Сперанский, полководцы А. В. Суворов и М. И. Кутузов, императоры Павел I и Александр I (он же в 1822 году масонские ложи в России запретил). Масонами были П. И. Шаликов, Ф. Ф. Вигель, А. И. Тургенев, П. А. Вяземский, А. А. Дельвиг, В. К. Кюхельбекер, К. Ф. Рылеев, А. С. Пушкин. Даже приведенный перечень имен свидетельствует о том, что в окружении В. Л. Пушкина было много масонов. Один из них — действительный статский советник Василий Дмитриевич Камынин. В 1817 году он, как и Василий Львович, стал одним из основателей московской ложи «Ищущих манны». Внук В. Д. Камынина В. С. Арсеньев сохранил тетрадь деда в сафьяновом переплете с золотыми украшениями и застежками. В тетради были записаны изречения масонов. Познакомимся с некоторыми из этих изречений чтобы составить представление о том, что занимало умы братьев-масонов в деле духовного самосовершенствования, строительства духовного храма премудрости, царства всеобщего равенства, любви, истины и конечно же счастья.
«Физические болезни имеют корень свой в нравственном существе и служат к предостережению от падения, и к очищению. <…>
Слово есть корона человека, и оно должно быть исполнено премудрости и разума. <…>
Блудодеяние есть первый шаг к идолопоклонству. <…> Чувствуемая охота к исправлению должна почитаться особенной милостью Божеской. <…>
Блажен человек, узнавший и нашедший молитвенное состояние сердца. <…>
Высочайшее здравие есть сердечное.
Допусти осеменять себя Словом Божиим и добродетелями. Отвергающий посредства может быть уподоблен такому, кто мнит взойти на лестницу, из коей вынуты ступени.
Премудрость есть высший порядок, надзирающий и поправляющий все другие порядки. В ней всякий смысл и всякие способности. Без нее дух человеческий не может сойтись с Богом.
Бог не вводит в искушение, но попускает человека входить в искушение, дабы он собственным опытом познал гнусность пороков»[244].
Масонство будто бы никоим образом не отвергало христианскую веру. Для Василия Львовича, твердого, искреннего и простодушного в вере, это, несомненно, было важно. «Атеизм есть совершенное безумие, — писал он в 1826 году. — Взгляни на солнце, на луну и звезды, на устройство вселенной, на самого себя и скажешь с умилением: есть Бог!» (193).
Масонство предполагало служение Отечеству и государю. Само собой разумеется, что никаких революций, никаких насильственных потрясений было не нужно. А нужно было, надев запон (фартук, напоминающий о строительной профессии вольного каменщика) и белые перчатки, знаменующие чистоту не только рук, но и помыслов, вооружившись молотком, очищать дикий камень своей души, отшлифовывать его до идеальной формы куба, любить своих друзей, не забывать о ближних, помогать бедным. Для такого человека, как Василий Львович, всё это было чрезвычайно привлекательно:
Как счастлив тот, кто постигает
Творца всю благость и любовь.
Кто страсти победить желает
И выйти тщится из оков;
Кто очищая дикий камень,
Полезным в жизни хочет быть,
В душе хранит небесный пламень,
Умеет ближнего любить.
Он узрит Свет!.. Храм Соломонов
Для мудрых только отворен,
Кто братских знает цель законов,
Кто им повинен, тот блажен!
Коварства, злобы мы не знаем,
Наш первый долг добро творить,
Мы ищем манны, ожидаем,
Трудимся, чтоб ее вкусить (168–169).
И еще атмосфера тайны, символика масонских знаков, торжественные ритуалы, похожие на театральные действа, — всё это будоражило воображение поэта и театрала. И еще — что греха таить — масонство было в моде. Кроме того (а, может быть, для Василия Львовича и прежде всего), вступив в ряды масонов, он роднился со всем миром — и русским, и зарубежным. Возникшее в XVIII веке в Англии, масонство к началу XIX столетия распространилось по многим странам. Масонами были Вольтер, Вальтер Скотт, Генрих Гейне, Гёте, Тадеуш Костюшко, Фридрих II, Симон Боливар, Паганини…
Ложу «Соединенных друзей», в которую вступил В. Л. Пушкин, основал в 1802 году действительный камергер Александр Александрович Жеребцов, мать которого, О. А. Зубова, участвовала в заговоре против Павла I. В разное время членами ложи были великий князь Константин Павлович, министр полиции А. Д. Балашов, церемониймейстер двора его императорского величества граф И. А. Нарышкин, гусарский офицер и философ П. Я. Чаадаев, дипломат и драматург А. С. Грибоедов, офицер и будущий декабрист П. И. Пестель, художник А. О. Орловский. В 1810 году, одновременно с Василием Львовичем, в ложу «Соединенных друзей» вступил будущий шеф корпуса жандармов и начальник Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Александр Христофорович Бенкендорф. Но эти должности он займет в царствование Николая I. А тогда, в 1810 году, и он был полон либеральных устремлений, мечтал о всеобщем благе. Пережив в Париже бурный роман с актрисой Жорж, увлечение, которое толкало его на всяческие безумства, А. X. Бенкендорф нуждался в утешении и на какое-то время нашел его у братьев-масонов.
В. Л. Пушкин, А. X. Бенкендорф и другие члены масонской ложи «Соединенных друзей» собирались не только для работы над самосовершенствованием, бесед о масонских добродетелях приема новых членов в свои ряды, посвящения братьев в различные степени или же решения хозяйственных вопросов. насущных проблем, связанных с благотворительностью. На заседаниях так называемых столовых лож организовывались торжественные трапезы, отличавшиеся изысканной сервировкой убранных цветочными гирляндами столов, тонкими винами в сверкающем хрустале, благоухающими яствами на драгоценном фарфоре и серебре. Посуда была украшена масонскими знаками. Отличительным знаком ложи «Соединенных друзей» был золотой равносторонний треугольник, в который были заключены надпись «Les amis rêunis» («Соединенные друзья») и изображение двух соединенных в братском пожатии рук. Иногда к застольям допускались дамы, которые были окружены галантным поклонением. Можно не сомневаться, что Василий Львович на таких собраниях чувствовал себя в своей тарелке.
Заметим, что у ложи «Соединенных друзей» имелся свой оркестр, и братья гармонии — музыканты — услаждали слух собравшихся. В 1810 году был издан на французском языке сборник «Гимны и кантаты для ложи Соединенных Друзей на Востоке С.-Петербурга». Две песни написал В. Л. Пушкин, третью он сочинил вместе с членом ложи, актером О.-Ж. Дальмасом. Василий Львович прославлял почтенного мастера ложи, «добрых братьев» — соединенных друзей. Он воспевал Отечество и государя императора. Одна из его песен, положенная на музыку членом ложи композитором К. А. Кавосом (в сборнике были напечатаны и ноты), распевалась не только братьями-масонами, она получила широкую известность в обществе:
Любить отчизну и служить отчизне —
Вот долг масона, вот призвание его.
Без доблести, без знанья ничего
Не радует масона в этой жизни.
Любовь к царю должна в сердцах сиять.
Он наш отец, он благодетель — государь.
Любовь нас заставляет повторять:
Виват, наш Александр! Виват, наш царь!
(Перевод Н. Муромской)
Василий Львович искренне радовался тому, что его перо могло служить благородным масонским целям. Своей радостью он делился с друзьями. В декабре 1810 года Н. М. Карамзин писал из Москвы в Петербург И. И. Дмитриеву о В. Л. Пушкине: «Добрый малой! Я поздравил его с новым достоинством масона»[245].
В 1811 году Василий Львович вступил в другую петербургскую ложу — «Елизаветы к добродетели». Она была названа так в честь венценосной супруги Александра I, императрицы Елизаветы Алексеевны, и отличалась от других масонских лож большей строгостью требований к ее членам. Великий мастер ложи Егор Андреевич Кушелев призывал братьев:
«…Оставьте пустую и ни к чему не ведущую наружность, то есть: обеды, ужины, частые столовые ложи, а паче банкеты; делайте оные как можно реже.
…Старайтесь устроить так, чтобы дом ложи вашей ни мало не походил на трактир, клуб или место увеселения и препровождения времени, а напротив, старайтесь вселить братьям сию мысль, что ложа есть храм премудрости, где братья должны поучаться к добродетели и слушать чистейшие нравственные поучения»[246].
Впрочем, строгие правила не мешали застольям (одного столового серебра было в 1812 году закуплено на 500 рублей).
Вступив в ложу «Елизаветы к добродетели», Василий Львович горячо принялся за дело. Он был назначен на должность витии, получил знак ложи — пятиконечную золотую звезду с прописной буквой «Е» в центре между изображениями циркуля и наугольника, прочел вырезанный на знаке девиз: «Размеряй действия твои циркулем разума, располагай поступки по углу совести». Коль скоро назначили Василия Львовича витией, то и стал он витийствовать. В Рукописном отделе Российской государственной библиотеки в Москве хранятся протоколы ложи «Елизаветы к добродетели». Благодаря этим документам известно, что 3 января 1812 года «брат вития Пушкин» перед собравшимися членами ложи, «испросив слово, читал составленную им на новый год речь». «Она, — как сказано в протоколе, — быв сочинена прекрасным слогом, заключала в себе трогательные убеждения, дабы братие свободные каменщики сохранили нравы свои от пороков и пребывали бы в союзе, единодушии, прочих добродетелях, могущих украшать имя Свободного Каменщика»[247].
Речь произвела сильное впечатление на слушателей. Василий Львович удостоился их благодарности как и благодарности Великого мастера ложи. Конечно, размышления почтенного брата витии о масонских добродетелях были и размышлениями о себе самом, об искушении страстями, которым он, бедный, подвергался.
В 1810 году, когда Василий Львович вступил на путь масонского самосовершенствования, он стал отцом. Шестнадцатилетняя Анна Николаевна Ворожейкина (он был двадцатью восемью годами старше ее), мещанка московской слободы Лужники Крымские, родила ему дочь Маргариту. История умалчивает, где увидел он юную деву. Известно, что брат ее, Александр Николаевич Ворожейкин, проживал в Пятницкой части Москвы, торговал шелковым товаром. Кто знает, может быть, там, в лавке брата, куда заглянул модник Василий Львович, с тем чтобы прикупить шелка на шейные платки, и заприметил он Аннушку. А быть может, встретил ее на одном из московских гуляний. Так или иначе, участь его была решена. Но обвенчаться с избранницей он не мог — ведь церковный суд при разводе с Капитолиной Михайловной Вышеславцевой наказал его обетом безбрачия. Однако жизнь Василия Львовича отныне и до самой смерти была связана с Анной Николаевной. Дочь Маргарита, а потом и родившийся в 1812 году сын Лев жили в его доме как воспитанники Васильевы (им, как и их матери, В. Л. Пушкин не мог дать ни своего имени, ни состояния). С Анной Николаевной Ворожейкиной Василий Львович никогда не разлучался.
14 июня 1811 года он был избран витией ложи «Елизаветы к добродетели», 28 июня заочно утвержден в этой должности, так как находился в это время в Москве. А в июле того же года В. Л. Пушкин вместе с Анной Николаевной и камердинером Игнатием приехал в Петербург, с тем чтобы определить племянника Александра в Императорский Царскосельский лицей. Товарищ А. С. Пушкина по Лицею Иван Пущин много лет спустя вспоминал Анну Николаевну, которая любила с ними «побалагурить и пошалить»: «…а про нас и говорить нечего: мы просто наслаждались непринужденностью и некоторой свободою в обращении с милой девушкой»[248].
Семья не мешала масонским трудам. 17 января 1812 года В. Л. Пушкин, радея о бедных, дабы им как можно более было сделано денежных вспомоществований, предложил: «…те братья, кои прежде закрытия Ложи будут просить, чтобы позволено им было оставить Ложу», должны «взносить прежде выхода из оной непременно в кружку бедных что пожелают»[249].
Предложение В. Л. Пушкина было принято со всеобщим одобрением.
«…За сие же предложение Высокопочтеннейший великий Мастер, купно со всеми братьями, изъявили брату Витии Пушкину чувствительнейшую благодарность знаками между ними употребляемыми, как такому свободному каменщику, коий услаждал братьев сея почтеннейшия Ложи отличными своими речами, предложил совет свой, исполненный благаго образа мыслей, являющих в нем истинную преданность Ордену нашему и искреннюю любовь вообще к человечеству»[250].
Любопытно, что согласно «Ведомости о взносах на 20 декабря 1811» В. Л. Пушкин за полгода внес тридцать три рубля из обещанных им пятидесяти пяти. Вероятно, уже в это время он мог с горестью заметить, что у него «сена, дров и денег нет». Жизнь, как всегда, вносила коррективы и в благие намерения.
Во время войны 1812 года ложи были закрыты. В 1815–1816 годах В. Л. Пушкин возобновил свою масонскую деятельность, в 1817 году оказался среди основателей ложи «Ищущих Манны». Здесь Василий Львович был избран секретарем ложи, затем вторым стражем, а затем и первым стражем ложи. В течение двух лет он посещал масонские собрания, занимался благотворительностью, сочинял масонские стихи. Став членом «Капитула Феникса», поэт получил рыцарское достоинство. А в 1822 году ложи в России были запрещены.
Масонство — тайная (хотя и не для всех) и, вероятно, очень важная для В. Л. Пушкина часть его духовной жизни. Но это еще и часть его общественной жизни. Участие в масонских работах совершалось одновременно с участием в балах, маскарадах, гуляньях московского общества, игрой в домашних спектаклях и посещением театра, поездками в подмосковные усадьбы и визитами в дома московских друзей и знакомых, неутомимой деятельностью на литературном поприще и конечно же одновременно с семейными заботами. В начале 1810-х годов семейный круг Василия Львовича — это его собственная семья, любимая сестра Анна Львовна, семья сестры Елизаветы Львовны, в замужестве Сонцовой, семья брата Сергея Львовича, где он бывал особенно часто.
Младший брат В. Л. Пушкина — человек вспыльчивый, раздражительный до крайности. И еще — скупой. Он мог сердиться из-за разбитой 35-копеечной рюмки, жалеть (это будет позже) 80 копеек на извозчика для сына Александра, который, будучи больным, принужден будет идти пешком по сырому Петербургу. Всё это так. Но ведь Василий Львович писал о нем: «Он точно я другой». И это тоже правда. Они во многом сходствовали — и характерами, и увлечениями.
Сергей Львович тоже сочинял стихи. Конечно, он не стал поэтом. Это были стихи на случай, салонные мелочи, но они придавали жизни поэтический оттенок, что радовало и самого сочинителя, и окружающих.
Как и брат, Сергей Львович играл в домашних спектаклях. Вряд ли он играл так же блистательно, как Василий Львович, но ведь играл же.
В светских беседах Сергей Львович отличался остротами и каламбурами. Их ценили в обществе, их запоминали. Потому некоторые из них и дошли до нас. «В чем сходство между солнцем и вами, г. Пушкин?» — «В том, что нельзя без гримасы разглядывать нас обоих»[251]. Разумеется, приведенный диалог звучал на французском языке. И еще один пример остроумной находчивости С. Л. Пушкина. Забавно, что это диалог с другим остряком, поэтом и драматургом А. Д. Копьевым — его «переострил» Сергей Львович:
«Копьев был столько же известен в Петербурге своими остротами и проказами, сколько и худобою своей крепостной и малокормленной четверни. Однажды ехал он по Невскому проспекту, а Сергей Львович Пушкин (отец поэта) шел пешком по тому же направлению. Копьев предлагает довезти его. „Благодарю, — отвечал тот, — но не могу: я спешу“»[252].
Младший брат Василия Львовича также отдавал дань моде, и не только в одежде. «Чувствительность бывала в моде /И в нашей северной природе», — напишет А. С. Пушкин в черновиках «Евгения Онегина». Но все же для братьев Пушкиных чувствительность не была модой. Она была свойством их родственных душ (хотя, конечно, здесь не обошлось и без влияния чувствительных стихов и прозы). Впрочем, черта вполне достойная. Ведь, как заметил А. С. Пушкин, «лучшие качества доброго сердца: чувствительность и благодарность». Правда, в отличие от брата, Сергей Львович был чувствителен до крайности, до слезливости, но при этом не был так бесконечно добр, как Василий Львович.
Как и брат, Сергей Львович до старости оставался поклонником женской красоты. Его жена Надежда Осиповна была красива, образованна, остроумна, но и, как это часто бывает у красавиц, весьма капризна. Сергей Львович ее капризы безропотно терпел, потому что любил.
Духовные искания Сергею Львовичу были отнюдь не чужды. И он стал масоном — вступил в масонскую ложу на четыре года позже брата, в 1814 году, будучи на службе в Варшаве.
Вот к чему был не способен С. Л. Пушкин, так это к хозяйствованию (как, впрочем, и В. Л. Пушкин). Помещиком он был, прямо скажем, никаким, свою часть болдинского имения закладывал и перезакладывал, в 1830-е годы долгов было чуть ли не на 140 тысяч. Да о каком хозяйствовании может идти речь, если в 1809 году крестьянин А. П. Кудрявцев подал прошение в Московское губернское правление о взыскании с С. Л. Пушкина долга — тот задолжал ему 107 рублей 45 копеек за взятые еще в 1806 году мыло и свечи.
Без мыла и свечей, конечно, не обойтись. Но ведь Сергея Львовича такие низменные предметы мало занимали. Он, как и брат его, жил литературой. В доме было много книг, главным образом на французском языке. Детям читывал он Мольера. В дом С. Л. Пушкина приходили поэты и литераторы. Многих из них приводил Василий Львович — И. И. Дмитриева, Н. М. Карамзина, П. И. Шаликова, В. А. Жуковского, К. Н. Батюшкова. Французский эмигрант граф Ксавье де Местр, автор «Путешествия вокруг моей комнаты», был еще и художником. Миниатюрный портрет его работы запечатлел Надежду Осиповну (она в самом деле была очень хороша). Девица Першерон де Муши оживляла собрания игрой на клавикордах. Любовь к музыке соединила ее с композитором и музыкантом Джоном Фильдом — она стала его женой.
В доме Сергея Львовича жили литературой, говорили о литературе, слушали новые сочинения. В гостиной иногда разрешалось находиться детям — Ольге, Александру, Льву. Маленький Александр слушал разговоры взрослых, стихи дяди с детских лет знал наизусть. Василий Львович был первым настоящим поэтом в жизни племянника. Именно он, Василий Львович, наставлял его в поэзии, воспитывал литературный вкус. Наверное, дядя первым заметил рано пробудившийся в мальчике интерес к поэзии, любовь к чтению. Быть может, Василий Львович познакомился с самыми ранними литературными опытами Александра на французском языке. К тому же Александр проявлял находчивость и остроумие, что тоже не могло не нравиться дяде. Когда однажды И. И. Дмитриев, увидев смуглого кудрявого мальчика, воскликнул: «Какой арабчик!» — тот сразу же ответил: «Арабчик, да не рябчик» (Иван Иванович переболел оспою и потому лицо его было рябым). Добрый дядя, вероятно, сочувствовал ребенку, когда однажды увидел его в камзольчике, к которому был пришит носовой платок, — так Надежда Осиповна наказывала сына за то, что тот беспрестанно терял носовые платки. А ведь рассеянность Александра была вовсе не неряшливостью. На самом деле он был сосредоточен на внутренней работе, которая совершалась в нем. В его кудрявой голове роились впечатления бытия: шум уличной толпы, народный меткий язык, разговоры в гостиной на французском языке, мир, который открывался ему за кожаными переплетами книг, неясные еще собственные поэтические строки.
Александр Пушкин, будучи ребенком, стал свидетелем поэтической славы дяди. 1810-е годы — время расцвета поэтического дарования В. Л. Пушкина. Он по-прежнему сочинял стихи на случай, басни, эпиграммы, мадригалы, дружеские послания. Но прославился в это время полемическими посланиями, которые выдвинули его в первые ряды последователей Н. М. Карамзина. Более того, человек сугубо мирный, он оказался отважным борцом за просвещение, вкус, чистоту поэтического стиля, за новый литературный язык, который утверждали Н. М. Карамзин и писатели его школы в борьбе с А. С. Шишковым и его сторонниками.
3. Шишковисты против карамзинистов
Н. М. Карамзин выступил первым. Правда, он ни на кого не нападал. Просто в начале XIX столетия в печати появились его статьи, в которых он высказывал свои мысли о патриотизме, о русском литературном языке, о будущем отечественной литературы. В 1802 году в статье «О любви к отечеству и народной гордости», напечатанной в «Вестнике Европы», им были высказаны соображения, под которыми могли бы подписаться многие патриоты:
«Язык наш выразителен не только для высокого красноречия, для громкой, живописной поэзии, но и для нежной простоты, для звуков сердца и чувствительности. Он богатее гармониею, нежели французский; способнее для излияния души в тонах; представляет более аналогичных слов, то есть сообразных с выражаемым действием: выгода, которую имеют одни коренные языки! Беда наша, что мы все хотим говорить по-французски и не думаем трудиться над обрабатыванием собственного языка: мудрено ли, что не умеем изъяснять им некоторых тонкостей в разговоре?»[253]
Еще Н. М. Карамзин писал о том, что «мы уже имеем столько знаний и вкуса в жизни, что могли бы жить, не спрашивая: как живут в Париже и в Лондоне? Что там носят, в чем едят и как убирают домы?»[254]. «Патриот, — замечал он, — спешит присвоить отечеству благодетельное и нужное, но отвергает рабские подражания в безделках, оскорбительные для народной гордости»[255].
В самом деле, зачем нам чужевластье мод, главным образом французских? Зачем нам засилье французского языка?
«Я, право, иногда боюсь, — заметил И. И. Дмитриев, — чтобы мужики наши заговорили по-французски, а мы по-ихнему. <…> Да мне уже и удалось послушать на улице пьяного каменщика, приветствовавшего своего товарища: „Бонжур, мусье“, а в гостиной крестьянку-кормилицу; она, поднося к ее сиятельству двухлетнюю Додо или Коко (не помню), толкала ее в затылочек и повторяла: „скажи, матушка, мерси, мерси“»[256].
М. А. Дмитриев вспоминал о допожарной Москве:
«Кстати повторить здесь, что до французов привязанность наша к ним и к их языку была что-то непостижимое! Довольно было хорошо говорить по-французски, чтобы быть приняту в лучших домах, но никакое просвещение, никакой ум без французского языка не давали почетного места в гостиной. <…> Вывески в Москве все были французские; разговаривали в гостиных по-французски! Не было порядочного дворянского дома, даже по деревням, где бы не было французского учителя; французские эмигранты принимались без разбору, как люди высшего образования; в богатейших русских домах учили и наставляли детей французские аббаты!»[257]
Всё это так. Но французский язык — это язык русского образованного общества. Да, Н. М. Карамзин считал, что «язык важен для патриота». Но почему же не присвоить отечеству из французского языка «благодетельное и нужное»?
Сегодня мы произносим и пишем слова «интересный», «влияние», «занимательный», «трогательный», «усовершенствовать», не вспоминая о том, что эти слова были придуманы, сочинены Н. М. Карамзиным по образцу французских. Они были нужны для того, чтобы описывать сложную душевную жизнь образованного дворянина, его мысли и чувства.
О словах ожесточенно спорили, более того — за слова воевали. «Всякое иностранное слово есть помешательство процветать собственному, и потому чем больше число их, тем больше от них вреда языку»[258], — полагал адмирал Александр Семенович Шишков, главный противник Н. М. Карамзина.
А. С. Шишков тоже был патриотом. Его заслуги перед Отечеством несомненны. Боевой морской офицер, в 1790 году он участвовал в войне со Швецией, был награжден золотым оружием с надписью «За храбрость». И заслуги перед отечественной словесностью у него — драматурга, поэта, переводчика — имелись. Заметим, что в 1783 году он перевел сочинение немецкого педагога И.-Г Кампе «Маленькая детская библиотека» и его перевод неоднократно перепечатывался до середины XIX века. А. С. Шишков переводил не только с немецкого, но и с итальянского, и с французского, которым владел в совершенстве. Особо нужно сказать о детских стихах адмирала.
С. П. Жихарев 9 января 1807 года записал в своем дневнике:
«Гаврила Романович (Державин. — Я. М.) представил меня А. С. Шишкову… <…> С большим любопытством рассматривал я почтенную фигуру этого человека, которого детские стихи получили такую народность, что, кажется, нет ни в одном русском грамотном семействе ребенка, которого не учили бы лепетать»:
Какая легкость в детских стихах А. С. Шишкова! Но одно дело — практика, совсем другое — теория.
В 1803 году в Петербурге вышло в свет «Рассуждение о старом и новом слоге» А. С. Шишкова. В этом и других сочинениях адмирал излагал свою лингвистическую и литературную теорию. Он полагал, что русский язык произошел от церковно-славянского, а потому и русский язык должен широко включать церковнославянскую лексику. Заимствования иностранных слов недопустимы. Недаром А. С. Шишков принципиально исключил иностранные слова из изданного в 1789–1794 годах шеститомного «Словаря Академии Российской».
«Слово трогательно, — писал он в „Рассуждении о старом и новом слоге российского языка“, — есть совсем ненужный для нас и весьма худой перевод французского слова toucher. Ненужный потому, что мы имеем множество слов, то же самое понятие выражающих, как например: жалко, чувствительно, плачевно, слезно, сердобольно и проч., худой потому, что ничего не значит»[260].
Зачем засорять русский язык чужеземными словами (в этом А. С. Шишков обвинял Н. М. Карамзина), если церковно-славянский открывает широкие возможности для словообразования? В самом деле, почему бы не включить в русский язык взамен иностранных новые слова, произведенные от русских корней: вместо анатомия — трупоразъятие, вместо оратор — краснослов, вместо аристократия — вельможедержавие, вместо биллиард — шарокат, вместо антипатия — противустрастие?
Время рассудило спор о словах не в пользу А. С. Шишкова. Впрочем, для А. С. Шишкова и Н. М. Карамзина это была полемика не только о словах, но о будущем русского литературного языка и отечественной словесности. Развивая учение М. В. Ломоносова о трех стилях, А. С. Шишков делил литературную речь на слоги: высокий, средний, простой, не допуская их смешения. Н. М. Карамзин и писатели его школы ориентировались на средний стиль, сближали литературный язык с разговорным языком образованного общества. А. С. Шишков боролся с украшенным стилем карамзинистов; приятности и правильности карамзинского слога противопоставлял простоту и ясность. В отличие от карамзинистов, разрабатывающих малые литературные формы, жанры дружеского послания и элегии, А. С. Шишков и его сторонники утверждали, с одной стороны, большие формы, высокие литературные жанры, оду, с Другой — басню, в которую обильно включалось просторечие.
Спор о словах был еще спором о просвещении, об идеологии, о политических и нравственных основах русской жизни. Шишковисты боялись, как бы с французской лексикой в Россию не пришли революционные идеи. Не нужно нам ни самого орудия убийства — гильотины, ни слова, его обозначающего. Не нужно нам «безумного умствования дидеротов, жанжаков, волтеров и прочих, называвшихся философами». Напротив, нужно противостоять пагубному воздействию на русское общество просветительских идей западноевропейской культуры. В противовес европеизму Н. М. Карамзина А. С. Шишков выдвинул принцип русского начала, народности.
Казалось бы, в литературной полемике негоже прибегать к политическим аргументам. Но ведь прибегали же! Шишковисты обвиняли своих противников в отсутствии патриотизма, преклонении перед иноземным, безверии. Н. М. Карамзину приписывалось вольнодумство, в нем видели чуть ли не революционера. Один из сторонников А. С. Шишкова сенатор Павел Иванович Голенищев-Кутузов не только перелагал псалмы, сочинял оды, а также, впрочем, и дружеские послания, стихи «на случай» и даже буриме, переводил Вергилия и Ювенала, итальянского поэта П.-А.-Д. Метастазио, французских авторов Ж. Делиля и Расина, немецкого писателя Г.-А. Бюргера. Он еще писал доносы на Н. М. Карамзина, доказывая, что все его сочинения надобно сжечь. Фанатичный руководитель масонской ложи «Нептун», он с не меньшим фанатизмом преследовал своего литературного противника. Когда А. Ф. Воейков в сатире «Дом сумасшедших» описал исступление Павла Ивановича, он, по существу, объективно отразил его ненависть к литературному противнику:
Вот Кутузов: он зубами
Бюст грызет Карамзина,
Пена с уст течет ручьями,
Кровью грудь обагрена.
Но напрасно мрамор гложет,
Только время тратит в том,
Он вредить ему не может
Ни зубами, ни пером[261].
Уже тогда, в начале XIX века современники говорили о двух партиях в литературе — А. С. Шишкова и Н. М. Карамзина. Пройдет четверть века, и карамзинист П. А. Вяземский признает только две партии в литературе: писателей талантливых и писателей бесталанных. Беспристрастие требует сказать о том, что в рядах как шишковистов, так и карамзинистов были и те, и другие. За Н. М. Карамзина выступали В. А. Жуковский, К. Н. Батюшков, П. А. Вяземский, В. Л. Пушкин, а потом и молодой А. С. Пушкин. Но убежденным карамзинистом был П. И. Шаликов, чувствительные творения которого весьма уязвимы для критики. А. С. Шишков имел таких союзников как Г. Р. Державин, И. А. Крылов, А. А. Шаховской, награжденный А. С. Пушкиным в «Евгении Онегине» эпитетом «колкий» за его действительно очень остроумные комедии. Но соратником А. С. Шишкова был известный графоман граф Д. И. Хвостов, над творениями плодовитой музы которого кто только не потешался (в самом деле, одни «зубастые голуби», которые порхают в его стихах, чего стоят!). К тому же партийные ряды шишковистов и карамзинистов не были непроницаемыми друг для друга. Когда в 1811 году под председательством А. С. Шишкова было учреждено общество «Беседа любителей русского слова», ее почетным членом был избран Н. М. Карамзин. Когда в 1809 году К. Н. Батюшков написал сатирическое стихотворение «Видение на брегах Леты», он все же не утопил в реке забвения «славенофила» — А. С. Шишкова:
Один, один славенофил,
И то, повыбившись из сил,
За всю трудов своих громаду,
За твердый ум и за дела
Вкусил бессмертия награду[262].
Полемика между шишковистами и карамзинистами будет продолжаться не один год. Реформу русского литературного языка, начатую Н. М. Карамзиным, завершит А. С. Пушкин, но он учтет некоторые положения теории А. С. Шишкова, борясь против украшенного карамзинского слога за «нагую простоту». По-видимому, с учетом многолетней полемики о языке А. С. Пушкин даст свое определение вкуса (критерий вкуса был выдвинут карамзинистами):
«Истинный вкус состоит не в безотчетном отвержении такого-то слова, такого-то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности» (XI, 52).
Вернемся, однако, к началу XIX века. Военные действия противоборствующих сторон нашли отражение в речах, книгах, статьях, комедиях, эпиграммах, посланиях. С критикой «Рассуждения о старом и новом слоге» выступил представитель старшего поколения карамзинистов, издатель «Московского Меркурия» П. И. Макаров. В «Прибавлении к сочинению „Рассуждение о старом и новом слоге“», вышедшем в свет в 1804 году, А. С. Шишков разразился бранью в адрес своих врагов, объявив их шайкой писателей, ополчившихся на славянские книги, с тем чтобы утвердить книги французские, — а отселе один только шаг до развратных нравов и пролития крови. В 1805 году А. А. Шаховской написал комедию «Новый Стерн», в которой осмеял Н. М. Карамзина и его школу:
«Граф. Добрая женщина, ты меня трогаешь!
Кузьминична. Что ты, барин, перекрестись! Я до тебя и не дотронулась.
Фока. Не грех ли клепать на старуху?
Ипат. Невежи все берут спроста; трогать не то, что трогать… а что бишь?»[263]
Конечно, все знали, что восторженные читатели и почитатели Н. М. Карамзина называли автора «Писем русского путешественника» «русским Стерном» или «нашим Стерном». Но под метким прицелом А. А. Шаховского оказались и В. В. Измайлов, автор «Путешествия в полуденную Россию», и П. И. Шаликов, сочинитель чувствительных стихов и прозы. Попытки В. В. Измайлова защититься успеха не имели. П. И. Шаликову ничего не оставалось делать, как признать несомненные достоинства комедии А. А. Шаховского. Н. М. Карамзин ничего не отвечал на задевавшее его произведение.
В 1808 году в Петербурге было напечатано сочинение А. С. Шишкова «Перевод двух статей из Лагарпа с примечаниями переводчика». Это был тяжелый снаряд, пущенный в Н. М. Карамзина и карамзинистов. Статьи авторитетного для карамзинской школы теоретика литературы Лагарпа были использованы А. С. Шишковым для утверждения своей лингвистической теории. К тому же адмирал знал, что Лагарп, некогда друг Вольтера и автор антиклерикальных сочинений, после французской революции изменил свои прежние убеждения, стал противником просветителей и ревностным католиком: чем не урок карамзинистам? С обстоятельным критическим разбором труда А. С. Шишкова выступил молодой карамзинист Дмитрий Васильевич Дашков. Будучи в Петербурге на службе в Министерстве юстиции (министром юстиции был тогда И. И. Дмитриев), он сделал все, чтобы объединить литературные силы приверженцев Н. М. Карамзина. Являясь с декабря 1810 года членом Вольного общества любителей словесности, наук и художеств, он содействовал тому, чтобы в 1811 году в него вступили Д. П. Северин, В. Л. Пушкин, Д. П. Блудов, в начале 1812 года — С. П. Жихарев. Общество имело свой печатный орган — журнал «Цветник». В одиннадцатом и двенадцатом номерах журнала за 1810 год и была напечатана рецензия Д. В. Дашкова на книгу А. С. Шишкова: Д. В. Дашков аргументированно доказал надуманность изложенной в ней теории, заявил о ее дилетантизме.
Конечно, спустя более чем два века утомительно следить за всеми перипетиями литературной полемики. Но нам осталось совсем немного, чтобы дождаться выхода В. Л. Пушкина на этот театр военных действий.
Весной 1810 года Василий Львович написал послание «К В. А. Жуковскому»:
Скажи, любезный друг, какая прибыль в том,
Что часто я тружусь день целый над стихом?
Что Кодильяка я и Дюмарсе читаю,
Что логике учусь и ясным быть желаю?
Какая слава мне за тяжкие труды?
Лишь только всякий час себе я жду беды:
Стихомарателей здесь скопище упрямо.
Не ставлю я нигде ни семо, ни овамо;
Я признаюсь, люблю Карамзина читать
И в слоге Дмитреву стараюсь подражать.
Кто мыслит правильно, кто мыслит благородно,
Тот изъясняется приятно и свободно.
Славянские слова таланта не дают
И на Парнас они поэта не ведут (36).
Так в самом начале послания заявлена принципиальная позиция стихотворца. Названные имена Э.-Б. де Кондильяка, автора книг «Об искусстве рассуждения» и «Логика, или Начала искусства мыслить» и C.-Ш. Дю Марсе, автора трактата по риторике, не случайны. Поэт, если он, конечно, не стихомаратель, должен трудиться, изучать и логику, и риторику. Василий Львович отмежевывается от литературных староверов: ему писать «семо» вместо «сюда» и «овамо» вместо «туда» ни к чему. «Можно любить русский язык и быть истинно русским, — писал он в „Мыслях“, напечатанных в альманахе „Аглая“ в 1808 году, — однако ж не употреблять в сочинениях своих ни семо, ни овамо, ни абие»[264]. Отмежевываясь от шишковистов, В. Л. Пушкин заявляет о своих литературных учителях — Н. М. Карамзине и И. И. Дмитриеве. И еще — говорит о необходимости просвещения:
Талант нам Феб дает, а вкус дает ученье.
Что просвещает ум? питает душу? — чтенье (37).
Вот они — истоки стремления А. С. Пушкина к тому, чтобы «и в просвещении стать с веком наравне».
В. Л. Пушкин выступает против «собора безграмотных славян»; под именами Балдуса, Клита, Ариста сатирически представляет завистника Н. М. Карамзина А. С. Шишкова, высказывает намерение сражаться за просвещение:
Итак, любезный друг, я смело в бой вступаю,
В словесности раскол, как должно, осуждаю.
<….>
В славянском языке и сам я пользу вижу,
Но вкус я варварский гоню и ненавижу.
<….>
Слов много затвердить не есть еще ученье;
Нам нужны не слова — нам нужно просвещенье (38).
Конечно, В. Л. Пушкин познакомил со своим творением друзей. 7 июня 1810 года К. Н. Батюшков писал из Москвы П. А. Вяземскому в его подмосковное имение Остафьево: «Кстати, В. Л. Пушкин прислал послание к Жук<овскому>, которое, как и все его стихи, гладко и хорошо написано — а в мыслях, показалось мне, связи нет никакой — это его обыкновенный манер, да вот что необыкновенно: он тут так бреет Шишкова — без пощады! много забавных стихов»[265].
Мы вынуждены отказать себе в удовольствии согласиться с К. Н. Батюшковым: связь в мыслях есть!
9 июня 1810 года А. И. Тургенев отправил брату Н. И. Тургеневу стихи В. Л. Пушкина из Петербурга в Геттинген:
«Посылаю тебе также послание Василия Львовича <„К В. А. Жуковскому“>. Оно будет напечатано в Вестнике <Евр>опы. Изрядно написано. Оно теперь ходит по городу, и славенофилы собираются отвечать на него»[266].
Н. И. Тургенев, отвечая Александру Ивановичу на его письмо уже в июле 1810 года, заметил:
«Стихи Пушкина понравились мне потому только, что писаны по-русски. Жаль, что адресованы к В. Ан. Жук<овскому>. Не нужно говорить о том, о чем ничего не знаешь; и не хорошо без нужды нападать на Шишкова. Неумно будет, если Шишков будет отвечать Пушкину»[267].
И с этим суждением нам трудно согласиться.
Попытка В. Л. Пушкина напечатать свое послание в «Вестнике Европы» не удалась: издатель журнала В. Т. Каченовский не пожелал заводить ссоры, и В. А. Жуковский с ним согласился. «Шишкова почитаю суеверным, но умным раскольником в литературе, — писал он А. Н. Тургеневу 12 сентября 1810 года в Петербург из Муратова, имения Е. А. Протасовой в Орловской губернии, — мнение его о языке то же, что религия раскольников, которые почитают священные книги более за то, что они старые, а старые ошибки предпочитают новым истинам, и тех, которые молятся не по старым книгам, называют богоотступниками. Таких раскольников надобно побеждать не оружием Василия Львовича, слишком слабым и нечувствительным»[268]. И все же В. А. Жуковский включил адресованное послание в изданную им в 1810–1811 годах пятитомную антологию «Собрание русских стихотворений, взятых из сочинений лучших стихотворцев российских…». Послание В. Л. Пушкина было напечатано в журнале «Цветник» (№ 12 за 1810 год — этот номер вышел с опозданием, в марте 1811 года). Д. И. Хвостов в апреле 1811 года сделал такую запись:
«Послание Василья Львовича Пушкина, называемое защитниками Шишкова карусельное орудие, много потеряло своего блеску в печати. Сочинитель, мастер читать, и в его устах оно более нравилося. Сия пиеса сделает шум, поелику метила не в бровь, а в глаз на почтенного Ариста Шишкова, но сама по себе не заслуживает никакого внимания»[269].
Нет, не так! Заслужила пиеса В. Л. Пушкина внимание. На нее откликнулся эпиграммой «Ответ на послание Пушкина, где он жалуется, что не позволяют ни хвалить, ни читать Карамзина» шишковист Д. П. Горчаков, поэт-сатирик, член «Беседы любителей русского слова»:
Когда и от кого (скажи мне без притворства)
Хвалить Карамзина помеху ты встречал?
Тебе сам Буало в «Науке стихотворства»,
Окончив перву песнь, на это право дал[270].
Первая песнь «Науки стихотворства» Буало оканчивалась стихом «Глупец находит всегда еще большего глупца, который им восхищается». Так Д. П. Горчаков, отсылая Василия Львовича к известному трактату французского теоретика литературы, называет глупцами и Н. М. Карамзина, и В. Л. Пушкина. Между тем стих В. Л. Пушкина «Нам нужны не слова — нам нужно просвещенье» стал крылатым афоризмом. Его даже цитировал А. С. Шишков в официальном письме графу Аракчееву по делам Академии Российской. «Какая была бы радость и честь Василию Львовичу Пушкину, если он мог бы знать»[271], — писал П. А. Вяземский, обнаруживший это при чтении «Записок А. С. Шишкова» уже после смерти и А. С. Шишкова, и В. Л. Пушкина.
3 декабря 1810 года в Петербурге состоялось годичное собрание Российской Академии, на котором А. С. Шишков (в 1813 году он станет президентом Академии) зачитал «Рассуждение о красноречии Священного Писания». В «Присовокуплении к Рассуждению…» он обвинил В. Л. Пушкина в преклонении перед иноземным, приписал ему безверие и безнравственность и язвительно заметил, что есть стихотворцы, которые научались благочестию в «Кандиде», а благонравию и знаниям — в парижских переулках. «Рассуждение…» с «Присовокуплением…» было издано в 1811 году.
Первый отклик В. Л. Пушкина на «Рассуждение о красноречии Священного Писания» мы находим во французском стихотворении «Песня Островитянина», вписанном в альбом Е. А. Демидовой 10 декабря 1810 года, то есть всего неделю спустя после того, как А. С. Шишков произнес в Академии свою речь. Потому и появляются у Василия Львовича иронические стихи о тех, «чьи гениальны строки, / Кто Цицеронам лишь под стать». Называя себя всего лишь сочинителем куплетов, автор стихотворения недвусмысленно объявляет «ученой скукой» сочинения своего литературного противника:
Я в Академии уроки
Пойти бы мог, конечно, брать
У тех, чьи гениальны строки.
Кто Цицеронам лишь под стать.
Врата святилища науки,
Увы, закрыты для меня.
Я не пишу ученой скуки.
Куплетов сочинитель я[272].
(Перевод Н. Муромской)
Особую остроту полемическому выпаду В. Л. Пушкина придавало то, что стихотворение «Песнь Островитянина» было написано им на французском языке. Но всё же это — альбомное стихотворение, адресованное немногим, нигде не напечатанное. Однако обвинения, выдвинутые А. С. Шишковым, были слишком серьезны, чтобы оставлять их без внимания. Василий Львович отразил их, написав летом 1811 года послание «К Д. В. Дашкову», также задетому в шишковском сочинении:
Неужель от того моя постраждет вера,
Что я подчас прочту две сцены из Вольтера?
Я христианином, конечно, быть могу,
Хотя французских книг в камине я не жгу.
В предубеждениях нет святости нимало,
Они мертвят наш ум и варварства начало.
Ученым быть не грех, но грех во тьме ходить.
Невежда может ли отечество любить?
Не тот к стране родной усердие питает,
Кто хвалит все свое, чужое презирает,
Кто слезы льет о том, что мы не в бородах,
И бедный мыслями, печется о словах!
Но тот, кто следуя похвальному внушенью,
Чтит дарования, стремится к просвещенью… (39).
Знакомство с посланием «К Д. В. Дашкову» делает понятным, почему Д. П. Северин в письме П. А. Вяземскому от 18 августа 1811 года назвал его «Об истинном патриотизме».
В 1811 году послания В. Л. Пушкина «К Д. В. Дашкову» и «К В. А. Жуковскому» были изданы отдельной брошюрой с предуведомлением, подчеркивающим их полемическую направленность. Любопытно, что цензор И. О. Тимковский в донесении Санкт-Петербургскому цензурному комитету сообщал о том, что он рассмотрел и одобрил к напечатанию 3 октября 1811 года рукопись «Двух посланий Василия Пушкина» и «Речи, произнесенные при открытии Императорского Лицея», «…не нашед в них ничего противного Указу о Цензуре»[273]. Напомним, что А. П. Куницын, выпускник Геттингенского университета, лицейский преподаватель политических и нравственных наук, на торжественном открытии Лицея 19 октября произнес блестящую речь, в которой говорил о любви к Отечеству, о служении России. Оратор был награжден орденом Святого Владимира 4-й степени. Наградой В. Л. Пушкину за его «Два послания» явилась их популярность: еще до публикации они широко распространялись в списках. И всё же, как нам представляется, они были недостаточно оценены современниками, наверное, потому, что «большое видится на расстояньи». «Два послания» вошли в историю русской литературы как первые манифесты карамзинской школы.
В 1811 году В. Л. Пушкину было суждено совершить свой литературный подвиг: в марте он сочинил поэму «Опасный сосед», также связанную с литературной борьбой, но, кроме полемической направленности, обладающую и другими несомненными достоинствами. Однако, прежде чем говорить об этом, прочтем ее по-настоящему увлекательный и мастерски написанный текст.