1. «Арзамас» против «Беседы любителей русского слова»
23 сентября 1815 года в Петербурге состоялась премьера стихотворной комедии А. А. Шаховского «Урок кокеткам, или Липецкие воды». Театр был полон. Успех представления — невероятный. После недавней победы над Наполеоном публика с энтузиазмом воспринимала слова о «дне незабвенном», «когда в Париж войти Всевышний нам помог»; негодовала на тех, кто «вывез из Парижа» «свободу всё ругать, не дорожить ничем», «куплеты дерзкие и вольнодумный вздор»[422]. Всех увлекла комедийная интрига: горничная Саша ловко разрушила планы кокетки графини Лелевой, окруженной поклонниками, и привела к венцу княжну Оленьку и участника Отечественной войны полковника Пронского. Зрители не могли не смеяться, когда на сцену выходили комедийные персонажи — граф Ольгин (это он приехал на Липецкие воды из Парижа лечиться от «нерв расстроенных, мигреня и вертижа»), старый селадон барон Вольмар (автор комедии в насмешку дал ему фамилию добродетельного героя романа Ж. Ж. Руссо «Новая Элоиза»), лихой гусар Угаров (его фамилия говорила сама за себя), сентиментальный поэт Фиалкин. Особую остроту комедии придавали выпады А. А. Шаховского против карамзинистов. Намеки были слишком очевидны, чтобы не узнать в балладнике Фиалкине В. А. Жуковского: приняв в темноте банщика Семена за мертвеца, увлекшего в гроб невесту (об этом В. А. Жуковский написал в балладе «Людмила»), Фиалкин признается в том, что мертвецы вдохновляют его на создание поэтических творений:
В стихах,
В балладах, ими я свой нежный вкус питаю;
И полночь, и петух, и звон костей в гробах,
И чу!.. все страшно в них, но милым все приятно,
Все восхитительно! Хотя невероятно[423].
Перечисленные А. А. Шаховским романтические подробности — из баллады «Людмила»:
Чу! Совы пустынной крики.
<…>
Полночь только что пробила.
<…>
Чу! в лесу потрясся лист.
Чу! в глуши раздался свист.
<…>
… кричит петух.
<…>
Кости в кости застучали[424].
Но, разумеется, А. А. Шаховской высмеивал не столько балладу «Людмила», сколько вообще балладный стиль В. А. Жуковского.
Задел в своей комедии А. А. Шаховской и молодого знакомца В. А. Жуковского Сергея Семеновича Уварова. В 15 лет причисленный к Коллегии иностранных дел, обучавшийся в Геттингенском университете, С. С. Уваров в 1804 году стал камер-юнкером, с 1807 года служил в Вене в русском посольстве, затем в 1809 году в Париже. Вернувшись в 1810 году в Россию и оказавшись на грани разорения, С. С. Уваров женился по расчету на дочери графа А. К. Разумовского и, когда в 1811 году его тесть стал министром народного просвещения, получил чин действительного статского советника и место попечителя Санкт-Петербургского учебного округа. Впереди — карьерные взлеты: в 1818 году С. С. Уваров станет президентом Академии наук, в 1834-м — министром народного просвещения, председателем Главного управления цензуры, в 1846-м получит графский титул. Впереди и адресованная ему убийственная ода А. С. Пушкина «На выздоровление Лукулла» (С. С. Уваров поспешил присвоить наследство еще не умершего родственника), и пушкинская же эпиграмма «В Академии Наук / Заседает князь Дундук», недвусмысленно намекающая на то, за какие заслуги князь М. А. Дундуков-Корсаков был назначен С. С. Уваровым вице-президентом Академии. Но это всё впереди. А сейчас, в 1815 году, карьера складывается как нельзя лучше и не мешает литературным занятиям. В 1813 году Уваров напечатал «Письмо к Н. Гнедичу о греческом экзаметре», и мы должны быть благодарны ему за то, что он убедил Гнедича перевести «Илиаду» Гомера гекзаметром — иначе мы не услышали бы в его переводе «умолкнувший звук божественной эллинской речи». Но в этом письме были рассуждения и о том, как надобно писать имя автора «Илиады» — Омер или Омир? К этому рассуждению и привязался А. А. Шаховской.
К. тому же некоторые черты С. С. Уварова — интриганство, карьеризм, преклонение перед иностранными модами — он отдал своему Ольгину.
Досталось в комедии и В. Л. Пушкину. «Угар» значит «удалец», «буян». О гусаре Угарове горничная Саша говорит так:
Прелестник наш другой
И молод и вертляв, поручик отставной,
Сынок откупщика, охотник лошадиный,
Угаров; он своей сам бодрости не рад;
Со всеми без чинов, со всеми ровный брат.
В Москве дом розовый имеет на Неглинной,
И бегунов лихих, и ухарских псарей;
Цыганок табор с ним. Он прежде был гусаром,
А как война пришла, в отставку поскорей;
Но чтобы доказать, что он служил недаром,
В полувоинственный одет всегда наряд,
И в шпорах, и в усах, ну, словом, сущий хват.
Для вальсов мы к нему имеем снисхожденье[425].
Чтобы не было сомнения в объекте пародии, А. А. Шаховской заставил графиню Лелеву процитировать стих из «Опасного соседа» — «И пристяжная вмиг свернулася кольцом»:
Нет, для меня, божусь, все хваты слишком ловки;
Стучат, бренчат, кричат, все счастье видят в том,
Чтоб пристяжная их свернулася кольцом,
И здесь мне надоел Угаров[426].
А. А. Шаховской пародировал в Угарове не только Буянова, но и его создателя. Он не только напомнил о цыганках и лихих бегунах, которыми так увлекался Буянов, но и намекнул на некоторые факты биографии творца «Опасного соседа»: не случайно Угаров — поручик отставной, как и В. Л. Пушкин. Видно, не забыл А. А. Шаховской крылатый стих из «Опасного соседа», отомстил его создателю.
Василия Львовича во время первого представления комедии не было в Петербурге, он находился в Москве. А вот его друзья были в Северной столице, более того — в день премьеры спектакля они присутствовали в театре. Ф. Ф. Вигель вспоминал об этом так:
«Нас сидело шестеро в третьем ряду кресел: Дашков, Тургенев, Блудов, Жуковский, Жихарев и я. Теперь, когда я могу судить без тогдашних предубеждений, нахожу я, что новая комедия была произведение примечательное по искусству, с каким автор победил трудность заставить светскую женщину хорошо говорить по-русски, по верности характеров, в ней изображенных, по веселости, заманчивости, затейливости своей и, наконец, по многим хорошим стихам, которые в ней встречаются. Но лукавый дернул его, ни к селу, ни к городу, вклеить в нее одно действующее лицо, которое всё дело перепортило. В поэте Фиалкине, в жалком вздыхателе, всеми пренебрегаемом, перед всеми согнутом, хотел он представить благородную скромность Жуковского; и дабы никто не обманулся насчет его намерения, Фиалкин твердит о своих балладах и произносит несколько известных стихов прозванного нами в шутку балладника. Это всё равно, что намалевать рожу и подписать под нею имя красавца; обман немедленно должен открыться, и я не понимаю, как Шаховской не расчел этого. Можно вообразить себе положение бедного Жуковского, на которого обратилось несколько нескромных взоров! Можно себе представить удивление и гнев вокруг него сидящих друзей его! Перчатка была брошена; еще кипящие молодостию Блудов и Дашков спешили поднять ее»[427].
После премьеры спектакля в доме петербургского гражданского губернатора Михаила Михайловича Бакунина его супруга Варвара Ивановна (она была сестрой П. И. Голенищева-Кутузова) увенчала А. А. Шаховского лавровым венком. Откликаясь на это торжество, Д. В. Дашков написал гимн «Венчание Шутовского»:
Вчера, в торжественном венчанье
Творца Затей,
Мы зрели полное собрание
Беседы всей;
И все в один кричали строй;
Хвала, хвала тебе, о Шутовской!
Тебе, Герой,
Тебе, Герой!
Он злой Карамзина гонитель,
Гроза Баллад!
В Беседе бодрый усыпитель,
Хлыстову брат.
И враг талантов записной,
Хвала, хвала тебе, о Шутовской!
Тебе, Герой,
Тебе, Герой!..[428]
Гимн Д. В. Дашкова ходил по рукам. Александр Пушкин-лицеист переписал его в свой дневник. Доброжелатели не преминули доставить гимн Шаховскому. Вообразить себе его удовольствие не трудно. В журнале «Сын Отечества» Д. В. Дашков выступил с «Письмом к новейшему Аристофану», в котором под видом похвалы рассказал о зависти и подлости Шаховского ничтожности его комедий, за создание которых он конечно же достоен принять в награду своих заслуг «лавровый венец из рук Красоты и Мудрости»[429]. Д. Н. Блудов сочинил «Видение в какой-то ограде», где речь шла о том, как в Арзамасе, в трактире, собиралось общество друзей литературы и однажды его участники услышали за стеной невольную исповедь некого тучного постояльца (А. А. Шаховской на самом деле был очень толст): постоялец во сне говорил о своем видении, в котором явился к нему старец — А. С. Шишков и наставлял его и дальше совершать подвиги на благородном поприще зависти, преследования талантов и самовосхваления.
Так началась литературная война. Именно этим словом называли полемику, развернувшуюся вокруг «Урока кокеткам», В. А. Жуковский и Н. М. Карамзин в своих письмах. «Теперь страшная война на Парнасе, — писал Жуковский. — Около меня дерутся за меня; а я молчу; да лучше было бы, когда бы и все молчали, — город разделился на партии, и французские волнения забыты при шуме парнасской бури»[430]. «Эпиграммы сыплются на князя Шаховского; даже и московские приятели наших приятелей острят на него перья; Василий Пушкин только что не в конвульсиях, — сообщал А. И. Тургеневу Н. М. Карамзин. — В здешнем свете всё воюет: и Наполеоны, и Шаховские. У нас, как и везде, любят брань. Пусть Жуковский отвечает только новыми прекрасными стихами. Шаховской за ним не угонится»[431]. В самом деле, на А. А. Шаховского обрушился «липецкий потоп» — это был ливень критических статей и эпиграмм. Чего стоит только сочиненный П. А. Вяземским «Поэтический венок Шутовского, поднесенный ему раз навсегда за многие подвиги» — венок, сплетенный из девяти эпиграмм. Вот одна из них:
В комедиях, сатирах Шутовского
Находим мы веселость словаря,
Затейливость месяцеслова
И соль и едкость букваря[432].
Премьера комедии «Урок кокеткам, или Липецкие воды» подтолкнула к мысли, что, для того чтобы дать отпор врагу, надо объединиться. Не отдельные набеги на стан противника, но сплоченные ряды боевых единомышленников могли его победить. Об этом еще в 1813 году говорил П. А. Вяземский в письме А. И. Тургеневу:
«И отчего дуракам можно быть вместе? Посмотри на членов Беседы: как лошади, всегда все в одной конюшне, и если оставят конюшню, так цугом или четвернею заложены вместе. По чести, мне завидно на них глядя, и я, как осел, завидую этим лошадям. Когда заживем и мы по-братски: и душа в душу и рука в руку? Я вздыхаю и тоскую по будущему»[433].
Будущее, о котором тосковал П. А. Вяземский, началось 14 октября 1815 года, через 20 дней после премьеры комедии А. А. Шаховского. В петербургском доме С. С. Уварова собрались В. А. Жуковский, Д. Н. Блудов, Д. В. Дашков, С. П. Жихарев, А. И. Тургенев и, разумеется, хозяин дома С. С. Уваров.
«В одно утро несколько человек получили циркулярное приглашение Уварова пожаловать к нему на вечер 14 октября. В ярко освещенной комнате, где помещалась его библиотека, нашли они длинный стол, на котором стояла большая чернильница, лежали перья и бумага; он обставлен был стульями и казался приготовленным для открытия присутствия, — вспоминал Ф. Ф. Вигель. — Хозяин занял место председателя и в краткой речи, хорошо по-русски написанной, осуществляя мысль Блудова, предложил заседающим составить из себя небольшое общество Арзамасских безвестных литераторов. Изобретательный гений Жуковского по части юмористической вмиг пробудился; одним взглядом увидел он длинный ряд веселых вечеров, нескончаемую нить умных и пристойных проказ. От узаконений, новому обществу им предлагаемых, все помирали со смеху: единогласно избран он секретарем его»[434].
Так возникло общество «Арзамас», которое позже состояло из двадцати членов. Среди них оказались и поэты — А. С. Пушкин, П. А. Вяземский, К. Н. Батюшков, А. Ф. Воейков, Д. В. Давыдов, и молодые вольнодумцы — брат А. И. Тургенева Николай, М. Ф. Орлов, Н. М. Муравьев.
Изначально «Арзамас» был создан для борьбы с «Беседой», противостоял «Беседе», пародировал «Беседу».
«Беседа любителей русского слова» под началом А. С. Шишкова собиралась в доме Г. Р. Державина на Фонтанке близ Измайловского моста. В торжественную залу этого дома-дворца съезжались убеленные благородными сединами в орденах и лентах важные сановники. Дамы являлись на заседания в бальных платьях.
«Арзамас» декларативно отказывался от официоза и чинопочитания. Заседания общества безвестных людей могли быть в «чертоге, хижине, колеснице, салазках»: где собирались арзамасцы, там и был «Арзамас». Громким именам, титулам, чинам беседчиков противостояли прозвища, взятые из осмеянных А. А. Шаховским баллад В. А. Жуковского: С. С. Уваров — Старушка, Д. Н. Блудов — Кассандра, Д. В. Дашков — Чу, Ф. Ф. Вигель — Ивиков Журавль, С. П. Жихарев — Громовой, Д. П. Северин — Резвый Кот, А. И. Тургенев — Эолова Арфа, П. А. Вяземский — Асмодей, К. Н. Батюшков — Ахилл, А. С. Пушкин — Сверчок, Д. В. Давыдов — Армянин, А. Ф. Воейков — Дымная Печурка или Две Огромные Руки, сам В. А. Жуковский — Светлана. Принципиален был дух «арзамасского» равенства. Президент избирался не навсегда, но на каждое заседание. Разве что секретарь Светлана был бессменным. И еще — президент облачался в красный колпак, напоминающий о Великой французской революции с ее лозунгом «Свобода, равенство, братство». Скуке, царившей среди беседчиков, было не место среди арзамасцев, которых отличали неподдельная веселость и остроумие. В. А. Жуковский, переживший личную трагедию (его разлучили с любимой Машей Протасовой), поэт, во многом трагический, сочинял и веселые стихи, был неистощим на выдумки и шутки. Разочарованный К. Н. Батюшков тоже умел шутить и веселиться (вспомним хотя бы его «Видение на брегах Леты»), Про П. А. Вяземского и говорить нечего — А. С. Пушкин не зря назвал его «язвительным поэтом, остряком замысловатым». Веселый дар А. С. Пушкина дал о себе знать уже в Лицее. Впрочем, о веселых заседаниях «Арзамаса» можно судить по составленным В. А. Жуковским протоколам, к которым мы еще будем обращаться. А как забавен был ритуал отпевания живых покойников — беседчиков. Арзамасцы пародировали традицию Французской академии: избранный академик произносил похвальное слово в честь своего умершего предшественника. Но коль скоро арзамасцы бессмертны, то они брали на прокат членов «Беседы», вроде бы живых, но для литературы давно покойных. Вступающий в «Арзамас» выбирал из писателей «Беседы» героя своего похвального слова, в которое с поистине убийственной иронией включал цитаты и реминисценции из творений литературных противников. Правда, сегодня, чтобы улыбнуться «арзамасским» речам, чтобы посмеяться «арзамасским» шуткам, надо эти творения хорошо знать (большинство из них действительно давно канули в реку забвения Лету).
Разумеется, «Арзамас» не сводится только к шуткам, пародиям. В пародийной форме карамзинисты продолжали утверждать просвещение и вкус, выступать за новый литературный язык, легкий стиль, решать творческие задачи. К тому же на заседаниях «Арзамаса» обсуждались новые произведения самих арзамасцев — а что может быть важнее дружеской критики. Так что, шутки — шутками, а дело — делом. Даже арзамасский гусь не так прост, как это может показаться на первый взгляд. Но о гусе надо сказать особо.
И в Петербурге, и в Москве лакомились на Рождество очень крупными и очень вкусными арзамасскими гусями.
Их пешком гнали из Арзамаса в обе столицы. А чтобы лапы не стирались, обували в маленькие лапти или же обмакивали лапы в деготь, а потом ставили на песок, песчинки прилипали, вот и шли они в дальний путь в сапожках украшать собой рождественское застолье. И арзамасское застолье украшал зажаренный гусь. Пожирание дымящегося гуся стало торжественным ритуалом. Ежели почему-либо гуся за ужином не было, то «желудки их превосходительств были наполнены тоскою по отчизне»[435]. Но, как правило, ужин, заключавший каждое заседание «Арзамаса», «был освящен присутствием гуся» и собравшиеся принимали «с восхищением своего жареного соотечественника». Провинившийся «арзамасец» за ужином лишался «своего участка гуся». Вновь принятого в «Арзамас» «президент благословляет… лапкою гуся, нарочно очищенного для сего, и дарит его сею лапкою»[436]. Возрожденный «арзамасец», «поднявши голову, с гордостью гуся… проходит три раза взад и вперед по горнице, а члены между тем восклицают торжественно: экой гусь!»[437] Арзамасцы называли себя гусями, а почетных членов — почетными гусями. Славу «Арзамаса» умножали такие «почетные гуси», как Н. М. Карамзин, Ю. А. Нелединский-Мелецкий, Михаил Александрович Салтыков (его, в будущем тестя А. А. Дельвига, А. С. Пушкин назовет «почтенным, умнейшим Арзамасцем»), граф Иван Антонович Каподистрия, который в 1816–1822 годах возглавлял Коллегию иностранных дел.
Нет, конечно же не зря величественный гусь красовался на печати «Арзамаса». И если гуси спасли Рим, то почему бы арзамасским гусям, приходившим в Первопрестольную Москву — Третий Рим, не спасти от литературных староверов русскую литературу? И еще: гусь — это эмблема, символическое значение которой раскрыто в книге «Эмблемы и символы», изданной впервые в 1705 году по указу Петра I и много раз переиздававшейся. «Гусь, пасущийся травою» означает «Умру, либо получу желаемое»[438]. Так, арзамасский гусь символически выражал намерение арзамасцев либо умереть, либо победить беседчиков.
В. Л. Пушкин не мог не стать «арзамасским гусем». Не будем говорить о том, что вкус арзамасских гусей ему был хорошо знаком: родовое Болдино находилось недалеко от Арзамаса. Дело, конечно, не в этом.
«Арзамас» был создан друзьями Василия Львовича, а дружба для него была превыше всего. Задачи арзамасцев в их борьбе с «Беседой» он разделял. Шутку, острое слово он всегда ценил. И без него, автора первых манифестов карамзинской школы, творца «Опасного соседа», опытного полемиста, «Арзамас» не мог обойтись. Когда В. Л. Пушкин был задет А. А. Шаховским в «Расхищенных шубах», в написанном в 1814 году послании «К князю П. А. Вяземскому» он горестно сокрушался:
И я на лире пел, и я стихи любил,
В беседе с Музами блаженство находил,
Свой ум обогащать учением старался,
И, виноват, подчас в посланиях моих
Я над невежеством и глупостью смеялся;
Желанья моего я цели не достиг;
Врали не престают злословить дарованья,
Печатать вздорные свои иносказанья… (48).
П. А. Вяземский и В. А. Жуковский поддержали своего товарища. П. А. Вяземский в «Ответе на послание Василью Львовичу» писал:
Ты прав, любезный Пушкин мой,
С людьми ужиться в свете трудно!
У каждого свой вкус, свой суд и голос свой!
Но пусть ничтожество талантов судией —
Ты смейся и молчи: роптанье безрассудно![439]
Вяземский предлагал оставить «сих глупцов» и созвать к себе друзей, читать с ними вместе стихи, говорить и смеяться:
В этот поэтический диалог включился В. А. Жуковский. В послании «К кн. Вяземскому и В. Л. Пушкину» он восклицал и вопрошал:
Нет! жалобы твои неправы,
Друг Пушкин; счастлив, кто поэт;
Его блаженство прямо с неба;
Он им не делится с толпой:
Его судьи лишь чада Феба;
Ему ли с пламенной душой
Плоды святого вдохновенья
К ногам холодных повергать
И на коленах ожидать
От недостойных одобренья?[441]
В. А. Жуковский утешал Василия Львовича тем, что за него Дадут завистникам ответ «необольстимые потомки». Теперь, в 1815 году, настал черед Василию Львовичу поддержать своих Друзей и он мог и должен был это сделать. Недаром на первом же заседании «Арзамаса» его включили в число участников только что созданного общества. В конце октября — начале ноября 1815 года В. А. Жуковский писал из Петербурга в Москву П. А. Вяземскому:
«Обними за меня Пушкина. Скажи, что он напрасно упрекает арзамасцев в забвении своих друзей. Я виноват, что забыл в своем письме поставить его имя; но оно единогласно было выбрано при первом собрании Арзамаса; и ему приготовлено было имя Пустынника; но если ему хочется вот, то мы и на то согласны. Письмо его будет мною, яко секретарем, предложено и прочитано Арзамасу в следующем заседании. Высылай его к нам. Мы примем его с распростертыми объятиями»[442].
Почему арзамасцы хотели дать Василию Львовичу имя Пустынник? В балладе В. А. Жуковского «Пустынник» рассказана трогательная история двух влюбленных: в келью святого старца приходит в мужской одежде девица (обнаруживается это не сразу для пущей занимательности рассказа). Девица признается, что некогда не дала понять рыцарю Эдвину о взаимности его любви к ней и опечаленный рыцарь скрылся. И вот теперь она, Мальвина, несчастна. Но, о радость, пустынник и есть тот самый влюбленный Эдвин. Рыцарское служение дамам — безусловно черта влюбчивого В. Л. Пушкина. Однако в балладе есть еще некоторые подробности, которые проецируются на жизнь и личность московского стихотворца. В. А. Жуковский упоминает о «гостеприимной келье». Нужно ли говорить о том, что дом Василия Львовича всегда отличался гостеприимством? Сказано в балладе и о том, что пустынник «беседой скуку озлащает / Медлительных часов». В. Л. Пушкин был прекрасным собеседником, и арзамасцы это ценили. Ну а то, что в келье пустынника «кружится резвый кот» (арзамасское прозвище Д. П. Северина) и «в углу кричит сверчок» (прозвище А. С. Пушкина, принятого в «Арзамас» заочно, еще до окончания Лицея), тоже небезынтересно.
Но почему же Василию Львовичу не понравилось имя «Пустынник»? Почему он выбрал себе другое арзамасское имя «Вот»? Чаще всего указательная частица «вот» встречается в одной из самых известных баллад В. А. Жуковского «Светлана», в которой речь идет о святочном гаданье:
Вот в светлице стол накрыт
Белой пеленою;
И на том столе стоит
Зеркало с свечою;
<…>
Вот красавица одна
К зеркалу садится;
С тайной робостью она
В зеркало глядится;
<…>
Подпершися локотком,
Чуть Светлана дышит…
Вот… легохонько замком
Кто-то стукнул, слышит.
А дальше — явление жениха, полет саней лунной зимней ночью:
Кони мчатся по буграм;
Топчут снег глубокий…
Вот в сторонке божий храм
Виден одинокий;
<…>
Вот примчалися… и вмиг
Из очей пропали:
Кони, сани и жених
Будто не бывали.
А дальше — избушка, в избушке гроб, в гробу мертвец и «страшное молчанье».
Вот глядит: к ней в уголок
Белоснежный голубок
С светлыми глазами,
Тихо вея, прилетел,
К ней на перси тихо сел,
Обнял их крылами.
Дальше голубок спасает Светлану от ожившего мертвеца, а мертвец-то — ее жених. Но
Ах!.. и пробудилась.
А дальше — по утреннему блестящему на солнце снегу мчатся санки:
Ближе; вот уж у ворот;
Статный гость к крыльцу идет…
Кто?… Жених Светланы.
И заключение, где опять «вот»:
Вот баллады толк моей:
«Лучший друг нам в жизни сей
Вера в провиденье.
Благ зиждителя закон:
Здесь несчастье — лживый сон;
Счастье — пробужденье»[443].
Восемь раз встречается указательная частица «вот» в балладе В. А. Жуковского. И не просто встречается. Каждый раз эта частица является своего рода двигателем сюжета. Быть может, и Василий Львович, выбирая себе арзамасское имя, хотел быть активным «двигателем» общества «Арзамас»? Заявив о таком намерении, ему осталось только поехать в Петербург и вступить в ряды арзамасцев.
2. Вступление в «Арзамас». Арзамасский староста
В первой половине марта 1816 года в Петербурге состоялось девятое ординарное заседание «Арзамаса», на котором прибывший в Северную столицу В. Л. Пушкин был торжественно принят в члены этого замечательного общества. Специально для Василия Львовича арзамасцы придумали ритуал, пародирующий обряд вступления в масонскую ложу. Каждый, кто читал роман Л. Н. Толстого «Война и мир», помнит церемонию посвящения Пьера Безухова в масоны: его водили по комнатам с завязанными глазами, заставили, приставляя ему к груди шпагу, снять фрак, жилет и левый сапог в знак повиновения. Пьер видел гроб с костями, горящую в черепе лампаду, малый и большой свет, слушал поучения. Подобным испытаниям подвергался и Василий Львович. Кроме того, обряд его посвящения в «Арзамас» был наполнен литературными аллегориями, остроумными намеками на литературных противников-беседчиков. Ф. Ф. Вигель в своих «Записках» рассказал об этом так:
«Ему (Василию Львовичу. — Н. М.) возвестили, что непосвященные в таинства нашего общества не иначе в него могут быть приняты, как после довольно трудных испытаний, и он согласился подвергнуть им себя. Вяземский успел уверить его, что они совсем не безделица и что сам он весьма утомился, пройдя через все эти мытарства. Жилище Уварова, просторное и богато убранное, могло одно быть удобным для представления затеваемых комических сцен. Как странствующего в мире сем без цели нарядили его в хитон с раковинами, надели ему на голову шляпу с широкими полями и дали в руку посох пелерина (пилигрима, паломника. — Н. М.). В этом наряде, с завязанными глазами, из парадных комнат по задней, узкой и крутой лестнице свели его в нижний этаж, где ожидали его с руками, полными хлопушек, которые бросали ему под ноги. Церемония, потом начавшаяся, продолжалась около часа: то обращались к нему с вопросами, которые тревожили его самолюбие и принуждали морщиться; то вооружали его луком и стрелою, которую он должен был пустить в чучелу с огромным париком и с безобразною маской, имеющую посреди груди написанный на бумаге известный стих Тредьяковского:
Чудище обло, озорно, трезевно и лаяй.
Сие чудище, повергнутое после выстрела его на пол и им будто побежденное, должно было изображать дурной вкус или Шишкова. Потом заставили его, поддержанного двумя аколитами (неразлучными спутниками, помощниками. — Н. М.), пронести на блюде огромного замороженного гуся, а после того… всего не припомню. Между всеми этими проделками члены произносили ему речи назидательные, ободрительные или поздравительные. В заключение, из темной комнаты, в которой он находился, в другую длинную, ярко освещенную, отдернулась огненного цвета занавесь, ее скрывавшая, он с торжеством вступил в собрание и сказал речь весьма затейливую и приличную. Когда после я спросил его, не скучал ли он сими продолжительными испытаниями? совсем нет, отвечал, „c’étaient d'aimables altégories“ (это были прелестные аллегории, франц.). Подите же после того: родятся же люди как будто для того, чтоб трунили над ними»[444].
Ф. Ф. Вигель забыл о некоторых небезынтересных для нас подробностях — их мы находим в «Старой записной книжке» П. А. Вяземского, в записках М. А. Дмитриева и протоколах «Арзамаса».
Один из моментов шуточного обряда, совершаемого над Василием Львовичем, заключался в том, что его положили на диван и накрыли множеством шуб: это был намек на поэму A. А. Шаховского «Расхищенные шубы».
Василию Львовичу подносили серебряную лохань и рукомойник умыть лицо и руки, объясняя, что это «прообразует» комедию А. А. Шаховского «Урок кокеткам, или Липецкие воды».
Речи, обращенные к новому члену «Арзамаса», произносили Светлана — В. Л. Жуковский, Резвый Кот — Д. П. Северин, Чу — Д. В. Дашков, Кассандра — Д. Н. Блудов, Асмодей — П. А. Вяземский. Ораторы так или иначе обращались к выдержкам из сочинений Василия Львовича, направленных против шишковистов. Каждый непременно старался упомянуть или процитировать «Опасного соседа». Так, обращаясь к B. Л. Пушкину, лежавшему «под сугробом шуб прохладительных», В. А. Жуковский восклицал: «И не спасла его священная Муза, девственная матерь Буянова!»[445] Приветствуя нового члена «Арзамаса», выстрелившего в чудовище — дурной вкус, Д. П. Северин наставлял его: «Гряди подобно Данту: повинуйся спутнику твоему: рази без милосердия тени Мешковских и Шутовских и помни, что»
Прямой талант везде защитников найдет[446].
Эту же строку из «Опасного соседа» процитировал и П. А. Вяземский, произнося речь «по заключении всех испытаний»: «Ты, победивший все испытания, ты, переплывший бурные пучины Липецких Вод на плоту, построенном из деревянных стихов угрюмого певца, с торжественным флагом, развевающим по воздуху бессмертные слова»:
Прямой талант везде защитников найдет[447].
«Собственная речь члена Вот», по справедливому замечанию Ф. Ф. Вигеля, «весьма затейливая и приличная», несомненно, заслуживает нашего особого внимания. В. Л. Пушкин, «отпевая» в своей речи «угрюмого певца» С. А. Ширинского-Шихматова, представил слушателям пародийное описание похоронного обряда, сделав беседчиков участниками этого обряда, а их произведения — его атрибутами. В гробу в изголовье покойника лежит «Разсуждение о старом и новом слоге» А. С. Шишкова. У подножия гроба лежат сочинения беседчиков. «Патриарх халдеев (А. С. Шишков. — Н. М.) изрыгает корни слов в ужасной горести своей. Он, уныло преклонив седо-желтую главу, машет над лежащим во гробе „Известиями Академическими“ и кадит в него „Прибавлением к прибавлениям“ („Прибавление к рассуждению о старом и новом слоге российского языка“. — Н. М.). Он не чувствует, как тем лишь умножается печаль, скука и угрюмость друзей, хладный труп окружающих. <…> Толсточревый сочинитель Липецких Вод кропит ими в умершего и тщится согреть его овчинными шубами своими. Но все тщетно! Он лежит бездыханен»[448]. Однако Василий Львович не был бы Василием Львовичем, если бы не завершил свою речь оптимистическим обращением к арзамасцам:
«Почтеннейшие сограждане Арзамаса, я не буду исчислять подвигов ваших: они всем известны. Я скажу только, что каждый из вас приводит сочлена Беседы в содрогание точно так, как каждый из них производит в собрании нашем смех и забаву. Да вечно сие продолжится!»[449]
Не только Ф. Ф. Вигель, но все собравшиеся на заседание арзамасцы оценили по достоинству прекрасную речь В. Л. Пушкина, и их высокая оценка нашла отражение в протоколе:
«Такая панихида привлекла все сердца их превосходительств к почтенному Воту, и они готовы наименовать его Богдыханом Арзамаса и первостатейным Гусаком дружбы»[450].
На следующем, десятом заседании «Арзамаса» 15 марта 1816 года было решено «его превосходительство Вот произвести в старосты Арзамаса, с приобщением к его титулу двух односложных слов я и вас, так что он вперед будет именоваться Староста Вот я Вас!»[451]. В протоколе заседания определялись привилегии старосты:
«I-е. Голос его в различных прениях Арзамаса имеет силу трубы и приятность флейты: он убеждает, решит, трогает, наказуем осмеивает, пленяет и прочее, и прочее.
II-е. Он первый подписывает протокол и всегда с приличною размашкою.
III-е. Вытребовать у него список известной его проказы с веселою музою, именуемой Опасный Сосед, переписать ее чистым почерком, переплести в бархат и признать ее арзамасскою кормчею книгою.
IV-e. За ужинами арзамасскими жарить для него особенного гуся, оставляя ему на произвол или скушать его всего, или, скушав несколько ломтей, остаток взять с собою на дом. NB. От всех сих гусей отрезываются гуски и остаются при бумагах собрания. Наконец,
V-e. Место его в заседаниях должно быть подле президента, а вне заседания в сердцах у друзей его.
По сему случаю приказано, чтобы секретарь Арзамаса его превосходительство я приготовил приличный диплом»[452].
Ф. Ф. Вигель считал, что избрание В. Л. Пушкина старостой «Арзамаса» было вызвано желанием его друзей (а все они были намного моложе его) «чем-нибудь его отличить, признать какое-нибудь первенство перед собою», то есть оказать ему особый почет и уважение. Это, конечно, так, но здесь есть и другое. В Василии Львовиче арзамасцы видели «знаменитого Буяна посреди халдеев, героического баснописца и знаменитого стихотворного посланника». Кроме того, он был человеком, способным объединять, сближать людей, был ценителем и любителем шутки, острого слова, литературной игры, пародии. Конечно, лучшего для роли старосты «Арзамаса» просто не найти.
В начале 1816 года в Петербург приехал Н. М. Карамзин хлопотать об издании первых восьми томов «Истории государства Российского». Он остановился в доме Екатерины Федоровны Муравьевой на Фонтанке. Там он встречался с арзамасцами, которых считал людьми умными и талантливыми. Молодой А. С. Пушкин сказал в одном из стихотворений о том, что «ум высокий можно скрыть / Безумной шалости под легким покрывалом». Вероятно, Н. М. Карамзин это понимал и вполне оценил ум арзамасских шалунов. «Сказать правду, — писал он 2 марта 1816 года жене, — здесь не знаю ничего умнее арзамасцев: с ними бы жить и умереть»[453]. В этом же письме он сообщал Е. А. Карамзиной, что дважды читал им отрывки из своей «Истории». Арзамасцы почтили историографа одиннадцатым ординарным заседанием, которое состоялось между 19 и 23 марта 1816 года. Вручая Н. М. Карамзину диплом, В. А. Жуковский выступил с проникновенной речью. Выражая общие чувства собравшихся, оратор, обращаясь к «счастливому любовнику славы», сказал:
«Кто дает этот диплом? — Арзамасцы, верные его обожатели, арзамасцы, которые, положив руку на сердце, признают его лучшим из людей, признают и здесь, все вместе в священном присутствии Арзамаса, под благодатным веянием крыл отечественного гуся, и каждый порознь в уединении, при сладострастном об нем воспоминании, признают и признавать всегда будут, ибо такое признание есть для них счастие»[454].
Протокол одиннадцатого заседания не сохранился, но в тетради арзамасских протоколов остался текст «От арзамасского общества безвестных людей почетному и известному историографу всея России господину кавалеру Анны и славы Карамзину доброжелательный поклон и дружеское рукопожатие». И здесь речь шла о заслугах Н. М. Карамзина перед русской историей и русским словом, перед отечеством, которому он — «честь и слава». Сохранились и стихи на заданные рифмы В. Л. Пушкина «На случай нынешнего Арзамаса». Конечно, он мастер буриме. И все же, казалось бы, как можно написать стихотворение на такие слова, которые предлагалось зарифмовать: незабвенный — бог — стены — рог; предтечей — конец — встречей — сердец; краше — сыны — ваше — страны? А Василий Львович не только сумел это сделать. В связном тексте он рассказал об истории «Арзамаса», борьбе с «Беседой», воспел арзамасскую дружбу. Восторженный поклонник и последователь Н. М. Карамзина, он горячо его приветствовал, сказал о нравственном и общественном значении его творчества:
Для арзамасцев день сей вечно незабвенный,
Привел достойнейших сюда Парнасский бог.
Беседы дряхлыя трясутся ныне стены,
Бесстыдству, глупости сломали гуси рог;
Комедия была сословию предтечей,
И комику теперь бесчестье и конец.
Здесь дружба, искренность, усердье были встречей.
Живите вы для нас и добрых всех сердец.
Хор
Арзамас Беседы краше!
Дружбы нежной мы сыны!
Вечно будет счастье ваше
Счастье нашея страны (220).
23 марта 1816 года Н. М. Карамзин вместе с П. А. Вяземским и В. Л. Пушкиным отправился из Петербурга в Москву. Они добрались до Первопрестольной утром 27 марта, то есть ехали по тем временам не так уж и долго — меньше пяти дней. Наверное, Василий Львович был счастлив — он путешествовал с обожаемым учителем Н. М. Карамзиным и самым близким другом П. А. Вяземским, развлекал их дорожными буриме. П. А. Вяземский предлагал рифмы, Василий Львович сочинял стихи, а Н. М. Карамзину оставалось только смеяться. Некоторые стихи сохранились. Это «Разговор в Ижоре», буриме, сочиненные на станциях в Тосне, Подберезье, Бронницах, эпиграмма, написанная в Яжелбицах, еще несколько стихотворений. Прямо скажем, не шедевры. Любопытны приписки к стихам, сделанные рукою П. А. Вяземского. К стихотворению, в котором арзамасский староста умолял не оставлять его в одиночестве, Петр Андреевич дал такое пояснение:
«Тосна, в 8 часов и 20 минут за деревянным столом и при двух сальных свечах и при шуме клокочущего самовара. Примечание: Кибитка Старосты Вот я Васа изволила отстать бесчинно, и Староста был одержим мучительною неизвестностью о жребии своем, подобно Шаховскому перед падением новой собственной комедии»[455].
К стихотворению, посвященному «товарищу Светлане», П. А. Вяземский дал такое пояснение:
«Староста написал оные вышепрописанные стихи на станции Подберезье в течении 15-ти минут, в присутствии пьяного капитана, который был с Суворовым в Англии и за сей поход получает пенсион по смерть, как он сам сказывал»[456].
Врал пьяный капитан — не совершал А. В. Суворов английского похода. Но и его вранье — тоже дорожный быт наряду с сальными свечками и булькающим самоваром на почтовой станции. Впрочем, кого только не встретишь на почтовом тракте Петербург — Москва!
П. А. Вяземский предложил В. Л. Пушкину отправить в Петербург арзамасцам его дорожные вирши, и простодушный Василий Львович сделал это. И напрасно. Что тут началось! 20 апреля 1816 года в Петербурге было созвано чрезвычайное собрание «Арзамаса», на котором присутствовали их Превосходительства Резвый Кот — Д. П. Северин, Старушка — С. С. Уваров, Очарованный Челнок — И. П. Полетика, Эолова Арфа — А. И. Тургенев, Громобой — С. П. Жихарев, Ивиков Журавль — Ф. Ф. Вигель. В отсутствие Светланы — В. А. Жуковского временным секретарем был Кассандра — Д. Н. Блудов. В дорожных стихах Старосты они не нашли ни таланта, ни вкуса: «…в них даже не было смысла; не было правильной прозодии; о горе, не было и хороших рифм, кроме заданных». Более того, петербургские арзамасцы сочли, что «из оных стихов может легко произойти для Арзамаса бесславие великое, а для Беседы и Академии торжество неожиданное»[457]. Приговор был суров: Василия Львовича лишили звания Старосты и всех его привилегий и переименовали из Вота в Вотрушку.
Когда приговор стал известен В. Л. Пушкину, он поспешил 23 апреля 1816 года отправить из Москвы в Петербург письмо — для «Арзамаса»:
«С ума вы сошли, любезные арзамасцы. Предаете проклятию арзамасского старосту и сами не знаете за что. Яжелбицкие стихи не что иное, как шутка и порождение ухабов и зажор. Они совсем недостойны критики вашей, а к вам посланы единственно от того, что ничто от арзамасцев сокрыто быть не должно. Впрочем, я отдаю их совершенно в вашу волю. Вы можете даже отдать их Павлу Ивановичу Кутузову и сотоварищам его. Я к вам не писал по многим причинам: меня грусть одолела. Простите! Всех вас обнимаю и всем желаю счастья, здоровья и терпения.
Староста Вот я Вас!
Вы, милые мои, ни мало не учтивы,
Вы проклинаете несчастные стихи,
Смотрите! Несмотря на тяжкие грехи,
Шихматов, Шаховской, Шишков, Хвостов — все живы.
В нашу Арзамасскую отчину
От Старосты Вот я Васа
Поучительная грамота
За неумением грамоте член Арзамаса Ахилл
5 пальцев приложил»[458].
Московские арзамасцы — Ахилл (К. Н. Батюшков), Асмодей (П. А. Вяземский), Чу (Д. В. Дашков) вступились за Старосту. 6 мая 1816 года член Чу выступил с предложением московскому «Арзамасу» направить петербургскому «Арзамасу» ходатайство о его помиловании, возвратить ему его звание и имя, но «не прежде, как по произнесении им в торжественном собрании Хорошего Послания в стихах к членам Арзамаса и двух хороших басен на обе Беседы»[459]. Про басни нам ничего не известно, а вот послание «К Арзамасцам» Василий Львович написал, и написал не просто хорошо, но прекрасно. Эпиграфом он поставил слова из сочинения Цицерона «Лелий, или Беседа о дружбе»: «Что касается до человека, уши которого к истине закрыты, так что не в силах он бывает выслушивать правду от друга, то нужно отложить всякую надежду на вразумление его» (перевод П. Виноградова). Это предостережение адресовано друзьям-арзамасцам. Энергичными стихами Василий Львович говорит о своей вине — да, он действительно написал слабые стихи, но говорит и о вине арзамасцев, которые смогли так его обидеть:
Я грешен. Видно, мне кибитка не Парнас;
Но строг, несправедлив ученый Арзамас,
И бедные стихи, плод шутки и дороги,
По мненью моему, не стоили тревоги.
Просодии в них нет, нет вкуса — виноват!
Но вы передо мной виновные стократ.
Разбор, поверьте мне, столь едкий, не услуга:
Я слух ваш оскорбил — вы оскорбили друга (54).
Всё — по делу, очень точно, афористично. А далее Василий Львович с достоинством напоминает о своих заслугах, забытых почему-то его друзьями-единомышленниками:
Вы вспомните о том, что первый, может быть,
Осмелился глупцам я правду говорить;
Осмелился сказать хорошими стихами.
Что автор без идей, трудяся над словами,
Останется всегда невеждой и глупцом;
Я злого Гашпара убил одним стихом,
И, гнева не боясь Варягов беспокойных,
В восторге я хвалил писателей достойных (54).
«Злой Гашпар» — А. А. Шаховской (он назван именем героя его поэмы «Расхищенные шубы»), А один убийственный стих — это знаменитый стих из «Опасного соседа»: «Прямой талант везде защитников найдет».
Василий Львович сокрушается по поводу незаслуженных издевательств его друзей и говорит о себе, неспособном друзей обижать. Какая прекрасная автохарактеристика в его стихах и какая неподдельная грусть:
Я не обидел вас. В душе моей незлобной,
Лишь к пламенной любви и дружеству способной,
Не приходила мысль над другом мне шутить!
С прискорбием скажу: что прибыли любить?
Здесь острое словцо приязни всей дороже,
И дружество почти на ненависть похоже (54).
Добрый Василий Львович от души прощает своих обидчиков и напоминает о благородных целях в их борьбе с беседчиками:
Вы все любезны мне, хоть я на вас сердит;
Нам быть в согласии сам Аполлон велит.
Прямая наша цель есть польза, просвещенье,
Богатство языка и вкуса очищенье (55).
Примечательно, что уже в 1816 году Василий Львович задает отнюдь не риторический вопрос в своем послании «К Арзамасцам»: «Но должно ли шутя о пользе рассуждать?»(54). В 1818 году «Арзамас» по многим причинам распадется: в 1816 году умрет «Беседа», со смертью Г. Р. Державина прекратятся собрания беседчиков в его доме, попытки Д. И. Хвостова возродить «Беседу» окончатся неудачей, и «Арзамасу» вышучивать будет некого. В 1818 году многие арзамасцы разъедутся из Москвы и Петербурга, так что в обеих столицах не то что шутить будет некому, но шутников останется мало. Впрочем, вернемся в 1816 год.
Получив в Петербурге послание В. Л. Пушкина, С. П. Жихарев восхитился. 22 июля 1816 года сообщал он из Петербурга в Москву П. А. Вяземскому:
«Пушкина послание получено — и право хорошо. Кассандрин протокол послужил к доброму. Жаль, что нельзя его напечатать: таких стихов Пушкин давно не писывал…»[460]
Восхитились посланием и другие петербургские арзамасцы. 10 августа 1816 года в коляске, направляющейся из Петербурга в Царское Село, состоялось «приятное, хотя и беспорядочное заседание Арзамасского общества»: «Двадцать две версты неслась колесница, нагруженная ими, двадцать два раза повторялось послание Вот я Васа»[461].
Я грешен. Видно мне кибитка не Парнас;
Но строг, несправедлив ученый Арзамас.
При этом стихе самолюбие заиграло в сердцах всех членов: сам президент, волнуемый аппетитом и запахом жареной телятины, имел, однако ж, силу легкой улыбкой изъявить свое удовольствие.
Я слух ваш оскорбил, вы оскорбили друга? Нет, добрый, милый Староста! Нет, ты нами не оскорблен, ибо мы не имели намерения оскорбить тебя; мы отказались бы охотно от всех проказ и шуток, даже от новых стихов твоих, если бы могли думать, что огорчим твое сердце, слишком чувствительное.
Что прибыли любить!
Здесь острое словцо приязни всей дороже,
И дружество почти на ненависть похоже.
Прекрасные стихи, и, к несчастью, справедливые, но только не в Арзамасе, а в свете.
Нет бурных дней моих на пасмурном закате.
Вот еще стих, достойный арзамасца: он говорит и воображению и сердцу. Но можно ли заметить все хорошие стихи нашего Старосты или записать все одобрительные восклицания Арзамасского общества. <…> Наконец все воскликнули: «Очищен наш брат любимый; очищен и достоин снова сиять в Арзамасе: он не Вотрушка; он член: Вот, он Староста: Вот я Вас, пусть он будет… Вот я Вас опять!» <…>
Так судили арзамасцы под ясными небесами царскосельскими и, решив сие важное дело, заключили заседание громким кликом: «Да здравствует Вот я Вас опять! Беседа, трепещи: опять! Опять!»[462].
Итак, два арзамасских сюжета — и вступление Василия Львовича в «Арзамас», и история, развернувшаяся вокруг его дорожных стихов, — это именно сюжеты, у которых есть своя драматургия, развитие действия, взаимоотношения персонажей, которые группируются в данном случае вокруг главного действующего лица — Старосты и его исполнителя В. Л. Пушкина, с блеском играющего роль, отданную ему друзьям. Арзамасцы играют с Василием Львовичем как с большим простодушным дитятей, который, впрочем, способен на мгновенные экспромты, на импровизацию, который просто рожден для арзамасского театра (опыт участия его в домашних спектаклях, конечно, здесь очень пригодился). Особое удовольствие арзамасцев — от самого общения с добрым человеком, отзывчивым другом и стихотворцем, для которого шутки не заслоняют существа литературного дела. Иронизируя подчас над Василием Львовичем, арзамасцы были искренне привязаны к нему, любили его. Любовью и теплом пронизаны адресованные ему дружеские послания К. Н. Батюшкова и П. А. Вяземского. Одно из посланий К. Н. Батюшкова 1817 года мы цитировали в предисловии к нашей книге. Другое, также написанное в 1817 году, просто очаровательно. В нем — поэт и его судьба, остроумно соединенные, казалось бы несоединимые Парнас, музы, розы Эротов и гулянья, завтраки, жирный кофе:
Чутьем поэзию любя,
Стихами лепетал ты, знаю, в колыбели;
Ты был младенцем, и тебя
Лелеял весь Парнас и музы гимны пели,
Качая колыбель усердною рукой:
«Расти, малютка золотой!
Расти, сокровище бесценно!
Ты наш, в тебе запечатлено
Таланта вечное клеймо!
Ничтожных должностей свинцовое ярмо
Твоей не тронет шеи:
Эротов розы и лилеи,
Счастливы Пафоса затеи,
Гулянья, завтраки и праздность без трудов,
Жизнь без раскаянья, без мудрости плодов,
Твои да будут вечно!
Расти, расти, сердечный!
Не будешь в золоте ходить,
Но будешь без труда на рифмах говорить,
Друзей любить
И кофе жирный пить»[463].
В послании П. А. Вяземского, написанном позже, в 1820 году, когда уже не было «Арзамаса», но оставалось арзамасское братство, — шутливые новогодние пожелания, в которых Василию Львовичу (пусть в это время уже подагрику) сулится всё, что необходимо поэту, — веселье, любовь, вино и конечно же творчество:
Василий Львович милый! здравствуй!
Я бью челом на новый год!
Веселье, мир с тобою царствуй,
Подагру черт пусть поберет.
Пусть смотрят на тебя красотки,
Как за двадцать смотрели лет,
И говорят — на зов твой ходки, —
Что не стареется поэт.
Пусть цедится рукою Вакха
В бокал твой лучший виноград,
И будешь пить с Толстым без страха,
Что за плечами Гиппократ.
Пусть Феб умножит в двадцать первый
На рифмы у тебя расход,
И кляп наложится Минервой
Всем русским вральманам на рот[464].
И дальше — в остроумной форме, но более чем серьезные пожелания:
Пусть нашим ценсорам дозволят
Дозволить мысли вход в печать;
Пусть баре варварства не холят
И не невежничает знать.
И пожелания, чтобы исправники были «в судах исправны», «Полковники не палачи, / Министры не самодержавны» и еще:
Пусть белых негров прекратится
Продажа на святой Руси.
Куда уж серьезнее!
Любовь Василия Львовича — в его посланиях и буриме, адресованных его друзьям. Он умел радоваться их радостям, признавать их литературные успехи. Поздравляя С. П. Жихарева — «милого Громобоя» с предстоящей женитьбой, В. Л. Пушкин признавался ему:
Вот я вас, приятель твой
Тебя любит всей душой (58).
А какое дивное буриме посвятил он В. А. Жуковскому:
Им точно славится, гордится Арзамас,
Не трогает его и Шаховского лапа.
Ума его никак не гнется ватерпас,
И он певцов глава, как церкви римской папа.
Я за него готов кричать и караул.
Пусть критики твердят, что вкус его бесовской;
Я гетмана сего вернейший есаул,
Талантом и душой любезен мне Жуковской (222).
А какие послания и буриме посвящены П. А. Вяземскому!
Конечно, не все арзамасцы были близкими друзьями. Ну, каким другом мог быть Василию Львовичу С. С. Уваров? Разумеется, нет. Ближайший друг, несомненно, — П. А. Вяземский. Близкие друзья — А. И. Тургенев, В. А. Жуковский и К. Н. Батюшков, который, уезжая в Италию, просил И. И. Дмитриева передать Василию Львовичу, что дружбы его он никогда не забудет. Приятели — Д. В. Дашков, Ф. Ф. Вигель и С. П. Жихарев, может быть, и Д. В. Давыдов. Д. Н. Блудов и Д. П. Северин, хотя и упоминаются в письмах В. Л. Пушкина, слишком заняты службой, а потом им уже не до него. Правда, только сам Василий Львович мог бы сказать, насколько справедливы высказанные нами соображения. Но вряд ли он стал бы отрицать, что в сердце его особое место занял племянник Александр, арзамасский Сверчок — ребенок, детство которого проходило на глазах дяди, подросток, которого он в 1811 году отвез из Москвы в Петербург, в Царское Село, юный поэт — лицеист, ставший вдруг его собратом по перу и товарищем по «Арзамасу».
3. Вот я Вас опять и Сверчок
Астрологи, да и не только они, верят в то, что звезда, под которой родился человек, определяет его характер и судьбу, взаимоотношения с другими людьми. Александр Пушкин родился под созвездием Близнецов, воздушным знаком зодиака. И сам он — легкий, неуловимый. Он — импровизатор и в творчестве, и в жизни. Несмотря на то, что В. Л. Пушкину тоже был дан дар импровизации, староста «Арзамаса» — другой. Василий Львович — Телец. И хотя его астрологическая характеристика, на наш взгляд, не во всем совпадает с реальностью, все же она действительно отражает некоторые его черты.
Телец «любит комфорт… <…> остроумен, может в одну минуту сочинить такую эпиграмму, что умрешь со смеху… <…> добр, чувствителен, сентиментален, обожает слушать и рассказывать о чувствах, своих и чужих…»[465].
Что же касается взаимоотношений Тельца с Близнецами, то он с радостью берет на себя решение их проблем, «так как… восхищается их интеллектом и талантливостью»[466], их любит. Этому можно верить или же не верить — как посмотреть. В самом деле, что касается проблем, может быть, даже неосознанных подростком Александром, то дядя во многом помогал их решать. Так, именно он отправился с племянником в 1811 году в Петербург. А ведь это было очень важно — сопровождать юного абитуриента Императорского Царскосельского лицея на вступительные экзамены, разделять с ним его волнение, успокаивать и ободрять его. Прогулки по Петербургу, визиты к знакомым — дядя сумел организовать досуг ребенка. Познакомив Александра с Иваном Пущиным, тоже будущим лицеистом, дядя подсказал племяннику выбор «первого друга, друга бесценного», а что может быть в жизни важнее?! Конечно, юный поэт в Лицее сам прозорливо выбрал себе литературных учителей — Н. М. Карамзина, В. А. Жуковского, К. Н. Батюшкова (их видел он, будучи дитятей, в Москве, в доме своих родителей). Их творчество определяло будущее русской литературы. Но ведь и Карамзин, и Жуковский, и Батюшков, с которыми лицеист Александр Пушкин встречается в Царском Селе, — это ближайший круг В. Л. Пушкина, и дяде оставалось только радоваться тому, что в этот круг вошел его племянник, что уважаемые им прекрасные авторы и прекрасные люди пожелали с его племянником познакомиться. Когда перед окончанием Лицея Александру пришла мысль идти в гусары, Василий Львович отговорил его, указал на предназначенный ему путь — в поэзию. И, быть может, самое главное: заметив еще в детские его лета поэтический дар, В. Л. Пушкин искренне восхищался его первыми стихотворными опытами. Для юного таланта поощрение необходимо, оно окрыляет и побуждает к дальнейшему творчеству.
8 января 1815 года в Императорском Царскосельском лицее состоялся переводной экзамен лицеистов младшего возраста по российскому языку. В этот день на экзамене в присутствии патриарха русской поэзии Г. Р. Державина, министра просвещения графа А. К. Разумовского, других официальных лиц, родственников и знакомых лицеистов (но главное, конечно, — в присутствии Державина!) Александр Пушкин прочитал свои «Воспоминания в Царском Селе».
«Я прочел мои „Воспоминания в Царском Селе“, стоя в двух шагах от Державина, — вспоминал А. С. Пушкин в 1835 году. — Я не в силах описать состояния души моей: когда дошел я до стиха, где упоминаю имя Державина, голос мой отроческий зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом…
Не помню, как я кончил свое чтение, не помню, куда убежал. Державин был в восхищении; он меня требовал, хотел обнять… Меня искали, но не нашли…» (XII, 158).
Это был не просто успех, это был первый литературный триумф. Не только Г. Р. Державин, но все собравшиеся были в восхищении. С волнением слушали они стихи юного поэта, посвященные недавним, всем памятным событиям нашествия наполеоновских войск на Россию. Александр Пушкин говорил о героической борьбе русского народа с завоевателями, о славной победе русского оружия, о подвиге родной Москвы:
Края Москвы, края родные.
Где на заре цветущих лет
Часы беспечности я тратил золотые,
Не зная горестей и бед,
И вы их видели, врагов моей отчизны!
И вас багрила кровь и пламень пожирал!
И в жертву не принес я мщенья вам и жизни.
Вотще лишь гневом дух пылал!.. (I, 81).
«В этих великолепных стихах затронуто все живое для русского сердца, — вспоминал присутствовавший на экзамене Иван Пущин. — Читал Пушкин с необыкновенным оживлением. Слушая знакомые стихи, мороз по коже пробегает у меня»[467].
Свидетелем поэтического триумфа Александра Пушкина был и его отец, С. Л. Пушкин. Его дядя узнал об этом в Москве. Когда В. Л. Пушкин получил из Царского Села рукопись «Воспоминаний в Царском Селе», он поспешил познакомить с ней В. А. Жуковского, который с восхищением прочел стихотворение друзьям. П. А. Вяземский писал из Москвы в Петербург К. Н. Батюшкову:
«Что скажешь о сыне Сергея Львовича? Чудо и все тут. Его „Воспоминания“ вскружили нам голову с Жуковским. Какая сила, точность в выражении, какая твердая и мастерская кисть в картинах. Дай Бог ему здоровия и учения и в нем прок и горе нам. Задавит каналья! Василий Львович, однако же, не поддается и после стихов своего племянника, которые он всегда прочтет со слезами, не забывает никогда прочесть и свои, не чувствуя, что по стихам он племянник перед тем»[468].
Нет, конечно же ни о каком соперничестве дяди с племянником речи не было. Дядя радовался успехам племянника, гордился им. Не раз говаривал он М. Н. Макарову: «Посмотрите, что будет из Александра!»[469] Скорее всего, именно он, В. Л. Пушкин, передал «Воспоминания в Царском Селе» в московский журнал «Российский музеум», в котором в апреле 1815 года стихотворение Александра Пушкина было напечатано с таким примечанием издателя В. В. Измайлова: «За доставление сего подарка благодарим искренно родственников молодого поэта, которого талант так много обещает»[470].
Лицейские стихотворения Александра Пушкина «Гроб Анакреона», «На возвращение Государя Императора из Парижа в 1815 году» В. Л. Пушкин читал на заседаниях Общества любителей российской словесности в зале Университетского благородного пансиона. «…Публичные заседания, — писал в „Главах из воспоминаний моей жизни“ М. А. Дмитриев, — были тогда блестящее нынешних. Не было ни одного, на котором не присутствовали бы, в числе посетителей, и генерал-губернатор, и сенаторы, и дамы лучшего круга. А сзади их помещались, где сидя, а где и стоя, кто только желал и был приличен, без пригласительных билетов; в том числе толпа студентов и воспитанников университетского пансиона»[471]. Многие приходили на заседания, чтобы послушать В. Л. Пушкина, дар декламации которого был всеми признан. Так что исполнение дядюшкой стихов племянника способствовало росту популярности поэта-лицеиста в московской публике.
Стремительный рост поэтического гения А. С. Пушкина давал повод к дружеским шуткам: которого из двух Пушкиных считать на Парнасе дядей, а которого племянником? (Вспомним приведенное выше письмо Вяземского Батюшкову.) Но для самого Александра Пушкина Царскосельский лицей был временем ученичества и в поэзии. Он пробует свои силы в разных поэтических жанрах, в его лирике звучат голоса разных поэтов: Г. Р. Державина и Н. М. Карамзина, В. А. Жуковского и К. Н. Батюшкова, Д. В. Давыдова… И голос В. Л. Пушкина тоже слышится в его лицейских стихотворениях. Племянник учился у дяди легкости изложения, афористичности поэтической фразы. В дружеских посланиях, мадригалах, эпиграммах Пушкина-лицеиста встречаются мотивы и образы, цитаты и реминисценции из стихотворений дяди. Так, в послании «К другу стихотворцу» Александр Пушкин предупреждает своего друга, вознамерившегося стать поэтом: Аполлон, быть может, «твой гений наградит — спасительной лозою» (I, 25). В эпиграмме В. Л. Пушкина, являющейся вольным переводом из Роберта Понса де Вердена, Феб, выслушав оды «стихотвора» и узнав, что ему «пятнадцать только лет», распоряжается: «Так розгами его» (207).
Лицейское стихотворение «Городок», написанное в жанре послания к «милому другу», перекликается с посланием В. Л. Пушкина «К Д. В. Дашкову» («Мой милый друг, в стране…»). Сравним:
Но, друг мой, есть ли вскоре
Увижусь я с тобой,
То мы уходим горе,
За чашей круговой…
(А. С. Пушкин, I, 106).
Мой милый друг, конечно,
Несчастие не вечно,
Увидимся с тобой!
За чашей круговой,
Рукой ударив в руку,
Печаль забудем, скуку
И будем ликовать;
Не должно унывать…
(В. Л. Пушкин, 45–46).
В «Городке» поэт-племянник так обращается к поэту-дяде:
И ты замысловатый
Буянова певец,
В картинах толь богатый
И вкуса образец… (I, 100).
Это заставляет вспомнить послание «К Д. В. Дашкову»
В. Л. Пушкина, где автор так говорит о К. Н. Батюшкове: «И милых Лар своих / Певец замысловатый»(45). Заметим, кстати, что в опубликованном в 1815 году в «Российском музеуме» стихотворении «Городок» впервые печатно упоминался герой «Опасного соседа» Буянов. Эта славная поэма дяди была переписана племянником в «потаенну / Сафьянную тетрадь» вместе с другими сочинениями, «презревшими печать», — стихотворными сатирами Д. П. Горчакова, «Видением на берегах Леты» К. Н. Батюшкова, шутливой трагедией И. А. Крылова «Подтипа», стихотворениями И. С. Баркова.
Для А. С. Пушкина-лицеиста дядюшка — «писатель нежный, тонкий, острый» (II, 419), «Нестор Арзамаса, / В боях воспитанный поэт, — / Опасный для певцов сосед / На страшной высоте Парнаса, / Защитник вкуса, грозный Вот!» (I, 384). Юный поэт — единомышленник дяди, его соратник в литературной борьбе с шишковистами.
Венец желаниям! Итак я вижу вас,
О други смелых муз, о дивный Арзамас!
Где славил наш Тиртей кисель и Александра,
Где смерть Захарову пророчила Кассандра,
………………………….в беспечном колпаке,
С гремушкой, лаврами и с розгами в руке (II, 463).
Это отрывки из речи А. С. Пушкина, произнесенной им при первом посещении заседания «Арзамаса» осенью 1817 года уже после окончания Лицея. Они сохранились в памяти тех, кто эту речь слышал. Тогда-то, осенью 1817 года, и вступил племянник старосты «Арзамаса» в ряды арзамасцев. (Наверное, надо пояснить, что названный в стихах «наш Тиртей» — В. А. Жуковский, автор стихотворений «Овсяный кисель» и «Императору Александру»; Кассандра — Д. Н. Блудов, который, вступая в «Арзамас», «отпел» члена «Беседы» И. С. Захарова, «напророчив» его смерть, — И. С. Захаров вскоре в самом деле умер.)
Как мечтал Александр Пушкин о своем участии в заседаниях «Арзамаса»! «Безбожно молодого человека держать взаперти и не позволять ему участвовать даже в невинном удовольствии погребать покойную Академию и Беседу губителей Российского Слова» (XIII, 3), — писал он 27 марта 1816 года из Царского Села в Москву П. И. Вяземскому. Но, сидя еще на лицейской скамье, он считал себя арзамасцем. Именно такую подпись — Арзамасец — поставил он под посланием к В. А. Жуковскому 1816 года, в котором дал убийственную характеристику беседчикам:
Под грозною Парнасскою скалою
Какое зрелище открылось предо мною?
В ужасной темноте пещерной глубины
Вражды и Зависти угрюмые сыны,
Возвышенных творцов Зоилы записные
Сидят — Бессмыслецы дружины боевые (I, 195).
Эпитет «угрюмые» — из «кормчей книги» «Арзамаса», поэмы «Опасный сосед». В. Л. Пушкин окрестил там С. А. Ширинского-Шихматова «угрюмым певцом». А. С. Пушкин в эпиграмме на беседчиков «угрюмыми певцами» назвал и С. А. Ширинского-Шихматова, и А. А. Шаховского, и А. С. Шишкова:
Угрюмых тройка есть певцов —
Шихматов, Шаховской, Шишков.
Уму есть тройка супостатов —
Шишков наш, Шаховской, Шихматов.
Но кто глупей из тройки злой?
Шишков, Шихматов, Шаховской (I, 150).
Ф. Ф. Вигель вспоминал о том, что уже в Лицее А. С. Пушкин получил арзамасское прозвище Сверчок:
«Я не спросил тогда, за что его назвали Сверчком, теперь нахожу это весьма кстати: ибо в некотором отдалении от Петербурга, спрятанный в стенах Лицея, прекрасными стихами уже подавал он оттуда свой звонкий голос»[472].
В апреле 1816 года Сверчок адресовал Старосте «Арзамаса» (В. Л. Пушкин, как мы помним, был избран старостой в марте 1816 года) послание:
Христос воскрес, питомец Феба!
Дай Бог, чтоб милостию неба
Рассудок на Руси воскрес;
Он что-то, кажется, исчез.
Дай Бог, чтобы во всей вселенной
Воскресли мир и тишина,
Чтоб в Академии почтенной
Воскресли члены ото сна… (1, 181).
Хотя и не слушал Александр Пушкин речи арзамасцев, в которых они «отпевали» живых покойников-«беседчиков», но свое стихотворное послание к арзамасскому старосте написал в ключе арзамасской пародии надгробной речи: и он остроумно варьировал мотивы «успения», «воскресения», «забвения», «вечного сна» применительно к творчеству литературных противников:
Но да не будет воскресенья
Усопшей прозы и стихов… (I, 181).
Единственное сохранившееся письмо дяди племяннику было адресовано в Царское Село, в Лицей. Оно было написано в Москве 17 апреля 1816 года и явилось откликом на приведенное выше послание Александра Пушкина (это часть не дошедшего до нас его письма В. Л. Пушкину):
«Москва. 1816. Апреля 17
Благодарю тебя, мой милый, что ты обо мне вспомнил. Письмо твое меня утешило и точно сделало с праздником. Желания твои сходны с моими: я истинно желаю, чтобы непокойные стихотворцы оставили нас в покое. Это случиться может только после дождика в четверг. Я хотел было отвечать на твое письмо стихами, но с некоторых пор Муза моя стала очень ленива, и ее тормошить надобно, чтоб вышло что-нибудь путное. Вяземский тебя любит и писать к тебе будет. Николай Михайлович (Карамзин. — Н. М.) в начале мая отправляется в Царское Село. Люби его, слушайся и почитай. Советы такого человека послужат к твоему добру и, может быть, к пользе нашей словесности. Мы от тебя многого ожидаем. Скажи Ломоносову (Ломоносов Сергей, лицейский товарищ А. Пушкина. — Н. М.), что не похвально забывать своих приятелей; он написал Вяземскому предлинное письмо, а мне и поклона нет. Скажи, однако, что хотя я и пеняю ему, но люблю его душевно. Что до тебя касается, мне в любви моей тебя уверять не должно. Ты сын Сергея Львовича и брат мне по Аполлону. Этого довольно. Прости, друг сердечный. Будь здоров, благополучен, люби и не забывай меня.
Василий Пушкин.
П: П: Вот эпиграмма, которую я сделал в Яжелбицах». (В Яжелбицах мы нашли почтальона хромого, и Вяземский мне эту задал эпиграмму. — Прим. В. Л. Пушкина.)
Шихматов, почтальон! Как не скорбеть о вас?
Признаться надобно, что участь ваша злая;
У одного нога хромая,
А у другого Хром Пегас. (210–211).
В этом письме — весь Василий Львович: арзамасец-борец с «Беседой», даже в заданной ему эпиграмме, по существу — стихотворении на случай; почитатель Н. М. Карамзина, друг П. А. Вяземского, приятель молодежи (С. Ломоносов — ровесник А. Пушкина), любящий и заботливый дядюшка, чуждый зависти стихотворец, искренне признающий поэтическое дарование племянника, от которого он, как и другие арзамасцы, многого ожидает в будущем.
Единственное сохранившееся письмо племянника дяде было написано в Царском Селе, в Лицее 28 декабря 1816 года как запоздалый ответ, в стихах и прозе, остроумно и непринужденно:
«28(?) декабря 1816 г. Царское Село.
Тебе, о Нестор Арзамаса,
В боях воспитанный поэт,
Опасный для певцов сосед
На страшной высоте Парнаса,
Защитник вкуса, грозный Вот!
Тебе, мой дядя, в новый год
Веселья прежнего желанье
И слабый сердца перевод —
В стихах и прозою посланье.
В письме Вашем Вы назвали меня братом, но я не осмелился назвать Вас этим именем, слишком для меня лестным.
Я не совсем еще рассудок потерял.
От рифм бахических шатаясь на Пегасе,
Я знаю сам себя, хоть рад, хотя не рад.
Нет, нет, вы мне совсем не брат,
Вы дядя мой и на Парнасе.
Итак, любезнейший из всех дядей-поэтов здешнего мира, можно ли мне надеяться, что Вы простите девятимесячную беременность пера ленивейшего из поэтов-племянников?
Да, каюсь я, конечно, перед вами
Совсем неправ пустынник-рифмоплет;
Он в лености сравнится лишь с богами,
Он виноват и прозой и стихами,
Но старое забудьте в новый год.
Кажется, что судьбою определены мне только два рода писем — обещательные и извинительные: первые в начале годовой переписки, а последние при последнем ее издыхании. К тому же приметил я, что и вся она состоит из двух посланий, — это мне кажется непростительным.
Но вы, которые умели
Простыми песнями свирели
Красавиц наших воспевать,
И с гневной Музой Ювенала
Глухого варварства начала
Сатирой грозной осмеять,
И мучить бледного Шишкова
Священным Феба языком
И лоб угрюмый Шутовского
Клеймить единственным стихом!
О вы! Которые умели
Любить, обедать и писать,
Скажите искренно, ужели
Вы не умеете прощать?
28 декабря
1816 года
P. S. Напоминаю себя моим незабвенным. Не имею более времени писать; но — надобно ли еще обещать? Простите, вы все, которых любит мое сердце и которые любите еще меня».
Шапель Андреевич конечно
Меня забыл давным давно,
Но я люблю его сердечно
За то, что любит он беспечно
И петь и пить свое вино
И над всемирными глупцами
Своими резвыми стихами
Смеяться — право пресмешно (XIII, 4–6).
Письмо Пушкина-лицеиста интересно для нас во многих отношениях. Это арзамасское послание, адресованное не только Василию Львовичу, но и другим друзьям, князю П. А. Вяземскому, шутливо именованному Шапелем Андреевичем (Клод-Эммануэль Люиллье Шапель — известный французский поэт конца XVII — начала XVIII века, которому подражали многие русские стихотворцы, не исключая и Вяземского). В письме Сверчка — литературный портрет «грозного Вота», старосты «Арзамаса», комплиментарное исчисление его боевых заслуг в сражениях с «Беседой» (еще бы, он ведь «защитник вкуса»). Но отмечая его заслуги полемиста, мастерство сатирика, вспоминая «Опасного соседа», Александр Пушкин не забывает и о том, что его дядя — еще и поэт прекрасного пола, включает его не только в литературный, но и в бытовой контекст, в конечном счете создает чрезвычайно симпатичный образ доброго стихотворца, который умеет не только писать, но и любить, и обедать, и (что совсем немаловажно) прощать. Существенно и то, что в письме выразился шутливый, но все же пиетет младшего — «ленивейшего из поэтов-племянников» перед старшим — «любезнейшим из всех дядей-поэтов здешнего мира». Ироническое отношение к дяде, не исключающее, разумеется, постоянной родственной любви, придет позже. А в пору Лицея дядя-поэт — один из литературных учителей поэта-племянника. Он — «дядя и на Парнасе», «Парнасский отец» (так назвал его Александр Пушкин в еще одном лицейском послании).
В 1817 году после окончания Лицея А. С. Пушкин был зачислен на службу в Коллегию иностранных дел с чином коллежского секретаря. Он спешит вознаградить себя за годы лицейского затворничества. Балы, театры, дружеские собрания и пирушки — вот жизнь Александра Пушкина в Петербурге. Увлечения светскими дамами и актрисами, невинные шалости и шалости политические (еще бы: расхаживая по рядам кресел, показывать литографированный портрет Лувеля, заколовшего 13 февраля 1820 года в Париже герцога Беррийского, сына наследника французского престола, да к тому же со своей надписью «Урок царям»!). И все же в шумной и суетной петербургской жизни поэта-племянника есть и творческий труд, поэзия. Ему некогда писать дяде; правда, в посланиях к друзьям он не забывает передать ему поклон и просит обнять его «за ветреного племянника». Василий Львович, напротив, живо интересуется всем, что с ним связано, — его здоровьем, проказами, знакомствами, его стихами, сетует на его молчание. Обратимся к письмам В. Л. Пушкина, адресованным П. А. Вяземскому:
«Сегодня я получил принеприятное письмо: наш поэт Александр был отчаянно болен, но благодаря Бога, ему легче.
Москва, 30 января 1818 года»[473].
«Тургенев здесь пробудет несколько недель. Он мне сказывал, что мой племянник пишет прекрасную поэму („Руслан и Людмила“. — Я. М.), и читал из нее отрывки в последнем Арзамасе…
17 апреля. Москва. 1818» (225–226).
«Племянник мой совершенный урод. Он теперь пишет новую поэму, от которой Тургенев в восхищении.
Москва. 1818. Мая 16» (228).
«Милая наша княгиня Serge Голицына (Е. И. Голицына. — Я. М.) возвратилась также в Москву белокаменную. <…> Племянник мой Александр у нее бывал всякий день, и она меня порадовала, сказав, что он малый предобрый и преумный.
Москва, 8 июня 1818» (229).
«Брат Сергей Львович живет в Опочке на границе Белорусских губерний. Он приехал в свою деревню 27 июня, а 28-го, то есть на другой день, умерла его теща (М. А. Ганнибал. — Я. М.). <…> Александр остался в Петербурге; теперь, узнав о кончине бабушки своей, он, может быть, поедет к отцу. Я о нем знаю только по слуху. Около года я от нашего поэта не получал ни строчки.
С. Березичи Козельского уезда, 2 августа 1818 года» [474].
«… о племяннике своем я слышу, что он страшно проказничает.
Москва, 1 ноября [1818 года]»[475].
«Жду от тебя письма нетерпеливо. Скажи мне что-нибудь о племяннике моем, о его поэме („Руслан и Людмила“. — Я. М.) и о похождениях его. Я уверен, что ты с ним бывал нередко.
Февраля 14 дня [1819 года]» (243).
«Я восхищаюсь дарованиями моего племянника, но сердечно сожалею, что он посещает таких вандалов, как воспетый мною Шаховской. Не мудрено с волками завыть волком.
Москва. 26 марта 1819 года» (245).
«Шаховской все еще в Москве. Он мне сказал, что племянник мой у него бывает почти ежедневно. Я не отвечал ни слова, а тихонько вздохнул.
Москва, 23 апреля [1819 года]» (254).
«Пожалей о нашем поэте Пушкине. Он болен злою горячкою. Брат мой в отчаяньи, и я чрезвычайно огорчен такою печальною вестью. Тургенев пишет вчера, что ему намного лучше, но что опасность еще не миновалась.
Москва. 25 июня [1819 года]» (259).
В начале июля болезнь Александра Пушкина, судя по всему, прошла. Во всяком случае, 9 июля И. И. Дмитриев сообщал в письме А. И. Тургеневу о том, что его порадовали хорошие вести о молодом поэте и что на следующий день, то есть 10 июля, он будет обедать у В. Л. Пушкина и праздновать выздоровление племянника.
Другая опасность нависла над Александром Пушкиным в 1820 году — его вольнодумные стихи, эпиграммы, во множестве списков распространявшиеся по России, дошли до правительства. Александр был вызван к петербургскому генерал-губернатору М. А. Милорадовичу для объяснений. Сам такой вызов — тревожное событие. А если учесть, что во время этой встречи речь шла о пушкинских либеральных стихах… Узнав об этом, московские друзья, как мы помним, стали подшучивать над законопослушным Василием Львовичем, сказали, что М. А. Милорадовичу будто бы стало известно — стихи-то принадлежат перу не племянника, а дяди. В. Л. Пушкин перепугался — и всё же, думается, не столько за себя, сколько за Александра. Между тем петербургские друзья хлопотали как только могли: за А. С. Пушкина просили и В. А. Жуковский, и Н. М. Карамзин. Общие усилия друзей спасли молодого поэта от сурового наказания. Вместо предполагаемой ссылки в Сибирь или на Соловки было решено перевести его в южные губернии под начальство генерала И. Н. Инзова. 6 мая 1820 года коллежский секретарь А. С. Пушкин выехал из Петербурга в Екатеринослав. На следующий день, 7 мая К. Я. Булгаков поспешил сообщить об этом брату А. Я. Булгакову в письме, отправленном из Петербурга в Москву:
«Пушкин-поэт, поэтов племянник вчера уехал в Крым. Скажи об этом поэту-дяде»[476].
Для Александра Пушкина начиналась другая жизнь, полная новых встреч и впечатлений, новых творческих замыслов.
Дядя же оставался по-прежнему в Москве, жил привычной московской жизнью…