ощали его разум и тело, и ему казалось, что в этом-то и есть смысл его существования – прыгать с кочки на кочку, решая попутно возникающие задачи. Каждый новый день его предсказуемой жизни казался ему полноценным завершенным эпизодом, и каждый следующий начинал отсчет с нуля. Не было в этих днях-эпизодах места ни сожалению о прошлом, ни сомнениям, касающимся будущего. Каждое утро, открывая глаза, он начинал с начала. Очнулся, полежал еще несколько минут с закрытыми глазами, пробегая в уме маршрут грядущего дня, открыл глаза, протянул руку, извлек сигарету из мятой пачки, закурил. Потушив сигарету, Нефедов обычно скатывался с кровати на пол и делал пятьдесят отжиманий, потом контрастный душ, гладко выбритая физиономия в зеркале и зубная щетка, тщательно обходившая каждый зуб. В это время Иван еще раз штудировал в уме план на день, доводил его до совершенства, чтобы после просто следовать ему, не задумываясь о причинах того или иного действия. Жизнь эта была проста, понятна и не казалась Ивану ущербной. Напротив, в таком укладе он находил прелесть, он подкупал своей четкостью и предсказуемостью. Конечно, не все было так просто. Его профессия заставляла время от времени закладывать крутые виражи, принимать нестандартные решения, менять маршруты, но все это тоже было частью плана, фрагментом мозаики его существа. Пожалуй, виной самого крутого поворота в его судьбе до этих дней была Нина. Именно с момента их встречи все пошло наперекосяк, отлаженный механизм дал сбой и вернуться на рельсы уже не смог. Эта встреча стала той самой бомбой замедленного действия, когда в груди железного дровосека что-то забилось и правильный круглый ствол дерева судьбы Нефедова дал разветвление. Но все же это еще не было концом его устоявшегося мировоззрения. В мировом порядке просто расширились границы, в голове Ивана, похожей на малогабаритную квартиру, вдруг раздвинулись стены и появилась еще одна комнатка – убежище, тайное, можно даже сказать интимное, место. Но остальной мир продолжил свое правильное существование, ибо Нина не претендовала на него, не пыталась изменить, напротив, во всем поддерживала его правила, так как они для нее были частью Нефедова, а она, в свою очередь, была частичкой его самого. Появление же в этой продуманной до мелочей схеме Фарбера было подобно маленькому ядерному взрыву. Иван не только понял, что у него доселе не было друзей, он ощутил, что у него вообще много чего не было. Не было сомнений, метаний, такого количества иррациональных мыслей по утрам. Все эти помыслы, слова и подозрения, которые посеял Константин Николаевич, постепенно начали вытеснять привычный набор, сформировавшийся цикл бытия Ивана. Логика и смысловая завершенность размывались, а прошлое его существование все больше казалось теперь тупым и бессмысленным. Земля уходила из-под ног, и это одновременно беспокоило разведчика, и нравилось ему. Впервые жизнь стала глупой и в то же время осознанной. Неожиданно для себя он начинал иногда мысленно спорить с системой, частью которой так долго являлся. Разумеется, он не мог взять и выбросить на свалку весь свой жизненный опыт, стереть все заложенные и разложенные по полочкам файлы, перепрограммировать себя и начать с чистого листа. Это было невозможно. Поэтому он спорил. Спорил с самим собой, спорил с Фарбером, искал истину. Ах как жаль, что он не мог раскрыться перед своим другом, рассказать ему всю правду, поведать, кто он на самом деле! «Это наверняка мешает добраться мне до истины», – думал Нефедов бессонными ночами. «Если бы Фарбер знал, кто я, чем я занимаюсь, возможно, он помог бы мне правильно во всем разобраться. Это уже просто невыносимо – обманывать друга. В конце концов, очевидно, что он не имеет отношения к утечке информации. И что будет страшного в том, что я ему откроюсь? Уверен, он посмеется над этой ситуацией и простит меня, поймет… А у нас будет тайна, которая нас еще объединит и сблизит! Непременно надо ему открыться! Но как?» И с этими мыслями недели напролет Нефедов засыпал. Утро всегда смывало холодной водой эти романтические идеи. «Открыться? Дурак! Тебе Рима мало? О Нине ты подумал? На кону интересы Родины, а возможно, и миллионы жизней…» И так изо дня в день – бесконечный спор ума и сердца, человека и профессионала, ночи и дня. Нина, конечно, замечала, что с мужем происходит что-то странное, но с расспросами не лезла. Ей даже больше нравился обновленный Нефедов. Неожиданно в их жизнь ворвались театр, кино, книги, музеи, где они часто бывали в компании Фарбера, иногда того сопровождал какой-нибудь молоденький студент. Супруги стали чаще разговаривать, а иногда и спорить об увиденном или прочитанном. Споры всегда носили веселый характер и заканчивались, как правило, жаркой борьбой под одеялом.
Дело по поимке предателя тем временем не двигалось с мертвой точки. Остальные агенты, как и Нефедов, бились в глухую стенку. Шли месяцы, и, казалось, это и есть уже настоящая жизнь Ивана. Не та, странная, в которой он был нелюдимым неуспешным разведчиком, которого не любил никто, кроме жены, жизнь, в которой у него не было целей и света. А эта, в которой он ходил в институт, занимался переводами, вечерами читал книги или посещал театр, а по субботам бродил в компании одинокого советского гея, умнейшего человека по совместительству, по тихому, забытому в центре огромного города Нескучному саду. И жизнь эта нравилась Ивану. У него начала появляться надежда, что отныне так будет всегда.
Идея открыться своему лучшему другу возникала все чаще и в конце концов превратилась во что-то навязчивое и неотступное. Иногда Нефедову казалось, что он уже принял окончательное решение. Единственное, что его останавливало, – он не мог предугадать реакции Фарбера. А еще он боялся разочаровать его. «А что, если это все сломает? Я не хочу и не могу потерять этот новый мир, который я только обрел и который теперь является смыслом моей жизни». В попытках смоделировать реакцию Фарбера Нефедов часто заводил провокационные беседы. То о торжестве советского закона и морали, которое не противоречит и многим библейским заповедям: «не укради, например». Но итоги этих провокаций, как правило, еще больше размывали картину.
– Дорогой мой друг, – отвечал, хитро прищуриваясь, делаясь от этого похожим на киношного Ленина, Фарбер, – а что по-вашему, честнее – красть или просить подаяние?
– Ну, это не сложно… Конечно, просить подаяние.
– Почему же?
– Когда ты воруешь, ты нарушаешь и закон, и заповеди одновременно. Это аморально и разрушительно для личности и может в итоге привести к еще более тяжким преступлениям перед собой, людьми, обществом в конце концов. Просить же подаяние – нечто иное, это как обращаться за помощью. Ни в том, чтобы просить помощи, ни в том, чтобы получать ее, нет ничего плохого. Я, конечно, не сомневаюсь, что ваш вопрос с подвохом, и вы сейчас будете доказывать обратное, но с моей точки зрения это все от лукавого. Вор должен сидеть в тюрьме, как сказал Жеглов.
– А я думаю, что вопрос как раз в честности перед самим собой и умении разграничить правду и истину. За красивой вывеской не всегда скрывается то, что она рекламирует, мой друг. На заборе тоже что написано? Вот. А там дрова лежат.
– Прекрасное сравнение, вот теперь я все понял! – Иван рассмеялся.
– Когда вы просите подаяния, Ваня, вы точно так же залезаете в карман индивидууму, как и в случае с воровством. Только по пути вы его еще и морально насилуете, манипулируете им, заставляете фактически подчиниться своей воле, а все ради того, чтобы получить и деньги, и прощение, и остаться с чистыми руками. Притом что фактически сумма деяний и результата не изменилась. Вот у меня и вопрос к вам – чем продуманная скотина отличается от честной, которая имела силу признаться себе в своих целях и сути их осуществления? Мои симпатии на стороне вора. Он взял мой кошелек, но при этом не претендовал на мою жа– лость.
Какие бы аргументы ни приводил Нефедов, у Фарбера всегда находилась пара мыслей или живых примеров, если не разбивающих их, то, во всяком случае, заставляющих крепко задуматься. Причем часто, доказав что-то, заставив Нефедова капитулировать, профессор тут же обвинял Ивана в том, что он слабак, и требовал поменяться ролями. Так же горячо, как минуту назад он доказывал обратное, он отстаивал противоположную позицию и чаще всего снова выходил победителем. Эти философские «шахматы» представляли из себя что-то среднее между демагогией и поиском истины, а также неплохо тренировали мозги.
Как-то раз, по дороге из Нескучного сада, когда троллейбус поравнялся с посольством США, Нефедов закинул удочку про шпионов и предателей. Накануне буквально все газеты пестрели заголовками об очередном пойманном американском шпионе, и Иван поспешил осудить этого негодяя. Фарбер же сразу заметил, что «все относительно, Ванечка».
– Вот скажите, милейший, этот ирод вам противен, потому что он шпион или потому что он именно американский шпион? То есть плохо быть шпионом вообще или шпионом любой страны, кроме нашей? – профессор говорил шепотом. Потому что обсуждать такие вещи в троллейбусе было не принято. – А если бы он был двойным агентом или принял решение перейти на нашу сторону? А что думают, скажем, американцы про наших шпионов?
– Ну, знаете, Константин Николаевич, с такой философией мы далеко не уйдем. А как же такое понятие, как патриотизм? А что же любовьк Родине?
– Ваня, – Константин Николаевич позволил себе говорить чуть громче, так как они покинули троллейбус, но все равно время от времени оглядывался по сторонам, – я, разумеется, люблю Родину и во многом с вами согласен. Но согласитесь и вы! Я, конечно, в этом не специалист, как и вы, но, на мой скромный взгляд, суть шпионажа в целом, конечная его цель, вселенская миссия, если хотите – поддерживать баланс между светом и тьмой, злом и добром. Причем не важно, что есть что – это уже вопрос больше философский, и опять-таки относительный. Например, технологический, или промышленный, или военный шпионаж… Все ради того, чтобы не дать потенциальному неприятелю обскакать тебя на повороте, в том, чтобы сохранить равенство, баланс. А ведь весь мир заинтересован в этом паритете. Пока он поддерживается, поддерживается и хрупкое, но все же состояние мира. Не проще ли было бы просто обмениваться секретной информацией, Ваня? И все были бы довольны, и экономия какая бы была! – Фарбер захихикал, довольный своим прогрессивным предложе– нием.