Сейчас, когда приказ вновь опубликован полностью, вокруг него развернулись нескончаемые дискуссии. Каких только точек зрения здесь не услышишь! Известные историки, солидные ученые объявляют его чуть ли не людоедским, представляют, как одну из кощунственных сталинских акций и т.п. Такая точка зрения не удивляет, хотя бы потому, что высказывается она людьми не военного поколения. А ведь существуют оценки этого приказа тысяч фронтовиков, они единодушно считают его важным и своевременным, отмечают глубокое нравственное его воздействие на фронтовиков. Вот что говорит об этом А.М. Василевский: «Приказ этот сразу же привлек внимание всего личного состава Вооруженных Сил. Я был очевидцем, как заслушивали его воины в частях и подразделениях, изучали офицеры и генералы. Приказ № 227 — один из самых сильных документов военных лет по глубине патриотического содержания, по степени эмоциональной напряженности...
Я, как и многие другие генералы, видел некоторую резкость и категоричность оценок приказа, но их оправдывало очень суровое и тревожное время. В приказе нас прежде всего привлекало его социальное и нравственное содержание. Он обращал на себя внимание суровостью правды, нелицеприятностью разговора наркома и Верховного Главнокомандующего И.В. Сталина с советскими воинами, начиная от рядового бойца и кончая командармом. Читая его, каждый из нас задумывался над тем, все ли силы мы отдали борьбе? Мы сознавали, что жестокость и категоричность требований приказа шли от имени народа, Родины, и важно было не то, какие будут введены меры наказания, хотя и это имело значение, а то, что он повышал сознание ответственности у воинов за судьбу своего социалистического Отечества. А те дисциплинарные меры, которые вводились приказом, уже перестали быть непременной, настоятельной необходимостью еще до перехода советских войск в контрнаступление под Сталинградом...»
А вот свидетельство Героя Советского Союза генерала П.Н. Лащенко: «Сегодня кое-кто говорит, что ошеломляет его (приказа. — С.К.) жестокость, ведь приказом вводились у нас штрафные роты, штрафные батальоны и заградительные отряды. Верно, вводились. Было и это. Но в сорок втором году мы восприняли приказ № 227 как управу на паникеров и шкурников, маловеров и тех, для кого собственная жизнь дороже судьбы своего народа и близких, пославших их на фронт...
Законы войны объективны. В любой армии солдата, бросившего оружие, всегда ждало суровое наказание. Штрафные роты и батальоны, если не усложнять — те же роты и батальоны, только поставленные на наиболее тяжелые участки фронта. Однако фронтовики знают, как все условно на войне: без жестокого боя немцы не отдавали ни одной деревни, ни одного города, ни одной высоты. Кстати, командиры штрафных подразделений и штрафниками никогда не были, а самих штрафников никто не зачислял в уголовные преступники...»
Точно так же рассуждают и рядовые бойцы. «Как ветеран войны, я хорошо помню этот приказ сурового времени, — пишет В.Н. Конькин. — Он явился значительной вехой на долгом и трудном пути к Победе... Оголтелый враг, не считаясь с потерями, рвался к Сталинграду... Положение становилось все более критическим... Я тогда служил рядовым в отдельной артиллерийской части и хорошо помню, как бойцов изматывали непрерывные отступления, как приходилось чуть ли не ежедневно оборудовать новые огневые позиции... Лейтмотивом приказа было требование «Ни шагу назад!». Таким я на всю жизнь запомнил приказ № 227...»[3]
Во второй половине октября Ватутина неожиданно вызвали в Москву. Дорогой, в самолете, он мучительно думал о причинах вызова, терялся в догадках. Зачем? В общем-то все сводилось к худшим предположениям, хотя в последнее время срывов на Воронежском фронте не было и Ставка даже благодарила Военный совет фронта за руководство вверенными ему войсками.
«Это все расплата за Воронеж», — в последний раз подумал Николай Федорович, когда самолет начал заходить на посадку.
В Генеральном штабе он, однако, чутьем старого генштабиста почувствовал какое-то особое настроение, а когда Василевский встретил его улыбкой, понял — надвигаются серьезные и радостные события.
— Томить не буду, — сказал Василевский, крепко пожимая Ватутину руку, — окончательно утвержден план наступательной операции по окружению и разгрому немцев в районе Сталинграда. Тебе придется принять командование над одним из вновь создаваемых фронтов, перед которым будет стоять одна из основных задач. Первые предложения по плану мы с Георгием Константиновичем обсуждали у Верховного еще месяц назад. Сейчас настало время ознакомить всех командующих и приступить к непосредственной подготовке.
— Наконец-то! — не удержался Ватутин...
В СРАЖЕНИЯХ У СТАЛИНГРАДА
Сталинград привлек к себе внимание всего мира. К середине сентября 1942 года, в самые тяжелые для сталинградцев дни, когда 13-я гвардейская дивизия генерала Родимцева стабилизировала оборону, Ставка почувствовала, что враг выдыхается. Немецкое командование не решило главной задачи — не овладело Сталинградом. Наступление гитлеровцев застопорилось, причем наиболее боеспособные, хорошо вооруженные и управляемые войска 6-й и 4-й танковой немецких армий сосредоточились компактной группировкой на узком участке в непосредственной близости к городу. На флангах же у них находились менее боеспособные румынские, венгерские и итальянские части. Было также достоверно известно, что значительные потери, которые понес и продолжает нести враг, и отсутствие у него значительных резервов не только затрудняют его дальнейшее наступление, но и ограничивают оборонительные возможности. За июнь—ноябрь немцы потеряли под Сталинградом 700 тыс. солдат и офицеров, более тысячи танков, 2 тыс. орудий, 1400 самолетов. Впервые враг подумал об остановке наступления. 11 сентября в ставке Гитлера под Винницей командующий группой армий «Б» Вейхс и командующий 6-й армией Паулюс добились принятия так называемого среднего решения, суть которого сводилась к оставлению попыток полного овладения Сталинградом, но уничтожению города как центра военной промышленности и узла коммуникаций. А еще через месяц немецкое командование подписало приказ о переходе к обороне: «Во что бы то ни стало удерживать достигнутые рубежи, отражать всякие попытки со стороны противника прорвать их и тем самым создать предпосылки для продолжения нашего наступления в 1943 году». Немцы предполагали, что советские войска серьезно ослаблены и смогут провести значительную наступательную операцию лишь на Западном фронте.
Логика в таких рассуждениях была. Действительно, наши войска тоже понесли большие потери. Не менее миллиона бойцов Красной Армии сложили голову только под Сталинградом. Но враг просчитался, недооценив возможности нашей страны. В глубине европейской части, на Урале, в Сибири и Средней Азии заканчивалось формирование крупных резервов. Эти части и соединения, особенно танковые, представляли собой значительную силу. Страна стала давать войскам в достаточном количестве танки Т-34, современные самолеты, противотанковые и зенитные орудия, автоматическое оружие. Так что возможность проведения большой контрнаступательной операции, способной резко изменить обстановку не только в районе Сталинграда, но и на всем южном участке фронта, была вполне реальна. Суть стратегического замысла, сложившегося в результате обмена мнениями между Сталиным, Жуковым и Василевским, сводилась к тому, чтобы из района северо-западнее Сталинграда (от Серафимовича) и из района южнее Сталинграда (дефиле озер Баскунчак и Цаца) в общем направлении на Калач нанести встречные концентрические удары по втянувшейся в затяжные бои немецкой группировке, окружить и уничтожить ее основные силы.
За две недели до подписания Гитлером приказа о переходе вермахта к обороне план контрнаступательной операции под Сталинградом в общих чертах был готов. Василевский потом писал: «Эта работа была завершена в конце сентября. Тогда же, в сентябре, основные положения плана наступательной операции, получившей наименование «Уран», были одобрены Ставкой Верховного Главнокомандования и ГКО. Выполнение плана было решено возложить на войска вновь создаваемого Юго-Западного фронта (командующий Н.Ф. Ватутин, член Военного совета А.С. Желтов и начальник штаба Г.Д. Стельмах, впоследствии С.П. Иванов), Донского фронта, бывшего Сталинградского (командующий К.К. Рокоссовский, член Военного совета К.Ф. Телегин, начальник штаба М.С. Малинин), и Сталинградского фронта, бывшего Юго-Восточного (командующий А.И. Еременко, член Военного совета Н.С. Хрущев, начальник штаба И.С. Вареников). Фронты непосредственно подчинялись Ставке. В целях сохранения военной тайны официальное оформление решения о создании Юго-Западного фронта было отнесено на конец октября. Юго-Западному фронту предусматривалось передать из Донского фронта 63-ю и 21-ю армии и дополнительно 5-ю танковую армию. Исходным рубежом для его наступления намечался участок фронта по Дону от Верхнего Момона до Клетской с главной группировкой на плацдарме юго-западнее Серафимовича. После образования этого фронта за войсками Донского фронта должен был остаться участок от Клетской до Ерзовки, то есть почти до самой Волги, с плацдармами на западном берегу Дона возле Ново-Григорьевской и Сиротинской. Сталинградский фронт обязывался главный удар нанести из дефиле между озерами Цаца и Баскунчак. Решающая роль в операции отводилась танковым и механизированным войскам. В связи с этим предусматривалось и считалось возможным передать из резерва Ставки в район Сталинграда к началу операции 4 танковых и 2 механизированных корпуса, доведя общее количество танков во фронтах сталинградского направления до 900. Решено было также значительно усилить эти фронты артиллерией и авиацией».
Всего этого в полном объеме Ватутин еще не знал, но будущую задачу фронта понял мгновенно.
— Вот такие дела, Николай Федорович, — улыбнулся Василевский после того, как в общих чертах рассказал Ватутину замысел Ставки. — Можешь на практике претворять свои наступательные идеи. Что они у тебя есть, в Генштабе зна