— Из Москвы ничего нет? Как подготовлен пункт управления для представителей Ставки? — спросил он у начальника штаба.
— Москва молчит, командный пункт готов, ждем прибытия Василевского.
— Ну хорошо, — сказал Ватутин и снова посмотрел на часы.
Наконец командующий артиллерией доложил, что переносит удар в глубину вражеской обороны.
— Вперед! — воскликнул Ватутин и, ударив кулаком по колену, поднялся со стула.
Вперед пошла пехота и танки Чистякова и Романенко. Через два часа пришли первые доклады, пока неутешительные. Передовые полки дивизий Романенко хоть и наступали, но темпы были низкими.
— Я к Романенко, — не выдержал Ватутин. — Поддерживайте постоянную связь со Ставкой. Как только прибудет Василевский, доложите и позвоните мне...
Романенко встретил командующего с удивлением и удовлетворением. Удивлялся, что Ватутин уже в начале операции приехал именно к нему, а удовлетворен был тем, что может переговорить с командующим с глазу на глаз.
— Пехота и танки вклинились в оборону противника пока на 2—3 километра, — докладывал Романенко. — Румын мы смяли, но за ними оказались немецкие части, и пехота затормозила.
— Что предлагаешь?
— Прошу ввести в прорыв танковый корпус.
— Но ведь прорыва-то еще нет. — Ватутин задумался на минуту. — А, впрочем, ты прав. Вводите, и не один, а оба. И 1-й, и 26-й, да как можно энергичней!
Романенко пошел отдавать приказание, и танкисты увидели наконец красную ракету. В это время на КП появился Василевский с группой офицеров. Ватутин поспешил с рапортом, но Василевский остановил его:
— Не надо, Николай Федорович. Добрался до твоего КП, а там пусто. Я тогда сюда. Что предприняли?
— Ввожу в дело танковые корпуса.
— Но ведь по плану они предназначены для развития успеха армии, а успех у Романенко пока минимальный.
— Согласен, Александр Михайлович, но надо наращивать усилия, бить кулаком, а не растопыренными пальцами. Авиация почти вся на земле, артиллерия бьет только по наблюдаемым целям. Противник не только обороняется, но и контратакует. Сейчас помочь могут только танки. И потом в народе говорят: «Каков запев, такова и песня». Запев нужен удачный.
— Что ж, может, ты и прав...
Через час генерал Романенко доложил, что танки смяли противника. Танкисты 1-го танкового корпуса генерала В.В. Будкова и 26-го танкового корпуса генерала А.Г. Родина с ходу прорвали оборону врага и, разгромив стоявшую на пути румынскую пехоту, устремились вперед.
— Ну, кажется, дело пошло, — улыбнулся Ватутин. — Предлагаю вернуться на КП фронта. Как, Александр Михайлович, согласен?
— Охотно, — тоже улыбнулся Василевский. Надо узнать подробнее, как дела у Чистякова, и докладывать в Москву.
У Чистякова дела тоже шли успешно. Артиллерия и пехота взломали оборону, и устремившийся в прорыв 4-й танковый корпус генерала А.Г. Кравченко неукротимо рвался вперед.
К концу дня ударные группировки фронта, прорвав оборону 3-й румынской армии, вырвались на оперативный простор. 2-й и 4-й румынские корпуса были уничтожены практически полностью, а 6-й блокирован в районе Распопинской. Танкисты Родина и Кравченко продвинулись вперед на 25—30 километров.
В штабе фронта царило оживление, и только Василевский был чем-то озабочен.
— Не все пока ладно у Рокоссовского, — ответил он на вопросительный взгляд Ватутина. — 65-я армия Батова довольно легко заняла передовые траншеи, но далее наткнулась на цепь опорных пунктов, расположенных по склонам меловых высот, и встала. С большим трудом Батов сломил сопротивление противника. В районе Мало-Клетской взял группу высот, но дивизии его продвинулись только на пять километров.
— Выходит, даже не прорвали первую линию обороны? — спросил Ватутин.
— Выходит, так. А ведь немцы будут усиливать сопротивление, возможно, снимут часть сил из-под Сталинграда...
— А знаешь, Александр Михайлович, я думаю, успешное продвижение Чистякова должно помочь Батову. Возьмут ли немцы войска у Паулюса — еще вопрос, а вот забрать часть сил, стоящих против Донского фронта, сам бог велел. Значит, завтра Батову надо усиливать нажим. Уверен, фронт он прорвет.
— Хорошо бы, но вам-то от этого только труднее будет.
— Ничего, есть у меня одна задумка. — Если можно — доложу завтра. Все будет зависеть от того, как поведет себя противник...
Оба генерала оказались правы. Немцы действительно сняли с направления Донского фронта часть сил 3-й мотодивизии, 16-й танковой дивизии и бросили их против 21-й армии Юго-Западного фронта. Кроме того, командование группы армий «Б» начало перегруппировку сил, находящихся непосредственно у Сталинграда. Уже вечером 19 ноября Вейхс приказал Паулюсу прекратить наступательные действия и выделить из состава 6-й армии не менее двух моторизованных и одного пехотного соединений со средствами усиления, подчинить их командиру 14-го танкового корпуса. Эти войска с утра 20 ноября должны были нанести контрудар по прорвавшимся дивизиям Юго-Западного фронта. Все продумали немецкие стратеги, но не учли полководческого таланта советских военачальников.
Ватутин и не сомневался, что немцы усилят сопротивление. Поэтому еще вечером 19 ноября, услышав от синоптиков благоприятную метеосводку, он решил нанести контратакующему противнику мощный авиационный удар.
Вот эту задумку он и доложил Василевскому в ночь на 20 ноября, когда поступили первые донесения о контратаках противника.
— Очень прошу твоей поддержки, Александр Михайлович. Мне на день-два надо подчинить еще и 16-ю воздушную армию. Завтра погода обещает быть летной. Поддержи в Ставке.
Василевский все сразу понял и дал «добро»:
— Хорошо задумано, но одной авиации мало.
— Конечно, будем расширять прорыв и пехотой. Вот только отстает она. Правда, есть еще конница.
— Я тебя безусловно поддержу. Теперь, если и Сталинградский фронт пойдет успешно, плохо будет фашистам...
Ставка согласилась с Ватутиным, и 20 ноября с первыми лучами солнца вся штурмовая авиация трех воздушных армий обрушилась на выдвигающиеся резервы противника. Одновременно в прорыв вводились 8-й и 3-й гвардейский кавалерийские корпуса генералов М.Д. Борисова и И.А. Плиева. Немцы не ожидали такого массированного воздействия авиацией, на какое-то мгновение растерялись, и Юго-Западный фронт вновь двинулся вперед. Оправиться от этого шока немецкое командование не успело, так как его ожидали еще большие потрясения. В наступление перешла ударная группировка Сталинградского фронта, да так удачно, что теперь и немцы поняли весь ужас своего положения.
А инициатива продолжала оставаться у советского командования, и оно использовало ее блестяще. 21 ноября 26-й и 4-й танковые корпуса вышли в район Манойлина. Ватутин приказал им повернуть на восток и юго-восток. Танкисты устремились по кратчайшему пути к Дону в район Калача. 1-й танковый и 8-й кавалерийский корпуса, двигавшиеся на юг, повернули на запад и разошлись широким веером по донским степям.
— Семен Павлович, — теребил Ватутин заместителя начальника штаба генерала Иванова, — теперь главное внимание на танкистов. Докладывай об их продвижении каждый час. У меня должна быть прямая радиосвязь — до командира бригады включительно. К исходу дня генерал Иванов докладывал:
— Передовые части 4-го танкового корпуса подошли к Голубинскому. 26-й танковый корпус стремительно продвигается к Калачу. Передовой отряд корпуса — усиленная мотострелковая бригада подполковника Филиппова...
— Филиппов должен твердо знать свою задачу — захватить переправу через Дон и удержать ее до подхода главных сил корпуса. И предупреди Родина, чтобы он подгонял танкистов, а то Филиппов долго не продержится. Я займусь ликвидацией распопинской группировки. Чистяков не выходит из связи...
Ватутин возложил ликвидацию окруженной румынской группировки под Распопинской на 21-ю армию и приказал завершить операцию до 10 часов 23 ноября. Но задача эта оказалась непростой. Румыны от безысходности дрались отчаянно. У Чистякова было два выхода: либо просить у командования резервы, либо предложить противнику ультиматум. Впоследствии он вспоминал: «Я обратился к командующему фронтом Н.Ф. Ватутину. Доложил обстановку. Он со свойственным ему спокойствием выслушал меня и сказал:
— Да, Иван Михайлович, положение у тебя очень тяжелое, но помочь тебе ничем не могу. Нет у меня сейчас таких возможностей...
Я доложил ему:
— Товарищ командующий, мне советуют направить к противнику парламентеров. Может, и правда пошлем... Он подумал — и согласился...»
Ультиматум парламентеры капитан Е.И. Иткис и И.К. Сулин доставили генералу Стенеску, но тот отклонил его.
— Буду атаковать и любой ценой разобью врага! — горячился Чистяков.
— Не суетись, Иван Михайлович, — остановил его Ватутин. — Любой ценой — значит, жизнью бойца, и ты об этом не должен забывать никогда. У меня есть идея. Танков во фронтовом резерве нет, зато есть несколько десятков тракторов и тягачей. Попробуй обмануть румын. Они еще помнят удары наших танков. Уловил?
— Понял, товарищ командующий! Есть! — радостно воскликнул Чистяков.
Вот как он сам описывает эти события: «Несколько часов ушло на подробную разработку ложной операции. С наступлением темноты к переднему краю противника потянулись десятки светящихся парных точек, сопровождаемых гулом моторов. К линии фронта машины шли с зажженными фарами, а обратно — с потушенными. А поскольку машин было все-таки маловато, то к каждой из них мы прицепили по нескольку саней с фонарями. Гул танков имитировали тракторы. Движение вкруговую продолжалось до рассвета.
Кочующие батареи, меняя позиции, не давали покоя противнику короткими огневыми налетами. По радио и по телефону отдавались ложные приказания и распоряжения.
И противник клюнул на нашу хитрость. Генерал Стенеску решил, что мы подтянули крупные механизированные войска, дальнейшее сопротивление бесполезно, надо сдаваться».
В разгар ликвидации распопинской группировки пришло страстно ожидаемое известие от командира 26-го танкового корпуса. Передовой отряд корпуса захватил переправу через Дон и ведет бой за город Калач. Ох, как хотел тогда Николай Федорович знать подробности этого беспримерного героического броска, но пришлось ограничиться сухими фразами донесения. Мы же можем рассказать об этом подробней.