— Думаю, надо согласиться с командующим, — сразу же сказал Хрущев, и после этого вопрос был практически решен.
— Семен Павлович, — обратился Ватутин к Иванову, — готовьте конкретные материалы по операции, а мы с Никитой Сергеевичем будем докладывать в Ставку.
Предложение фронта заинтересовало Сталина. Он все еще не верил в надежность нашей обороны, вспоминая прошлогодние неудачи. И все же Ставка не поддержала инициативы Воронежского фронта. С большим трудом Жуков, Василевский и Антонов отговорили Верховного от упреждающего удара.
Через десять дней Генеральный штаб вновь получил, казалось бы, достоверные сведения о начале наступления в период с 19 по 26 мая. Вновь в войска пошла предупредительная директива, и вновь наступление не состоялось. В напряженной, нервной обстановке прошел май, начался первый летний месяц. Прошел и он, а враг все стоял на месте. Напряжение достигло высшего предела. Нервничали солдаты в передовых траншеях и танках. В который уже раз занимали боевые места номера артиллерийских расчетов, летчики часами не покидали кабин самолетов. Волновались в штабах вплоть до Генерального. Представители Ставки неотлучно находились в войсках: Жуков — на Центральном, Василевский — на Воронежском фронтах.
Николай Федорович с трудом сдерживал волнение и неустанно напоминал о возможности упреждающего удара.
«Особую нетерпеливость начал проявлять командующий Воронежским фронтом Н.Ф. Ватутин, — писал о тех днях Василевский. — Николай Федорович неоднократно ставил передо мной вопрос о необходимости начать самим наступление, чтобы не упустить летнее время. Мои доводы, что переход врага в наступление против нас является вопросом ближайших дней и что наше наступление безусловно будет выгодно лишь противнику, его не убеждали.
— Александр Михайлович! Проспим мы, упустим момент, — взволнованно убеждал он меня. — Противник не наступает. Скоро осень — и все наши планы сорвутся. Давайте бросим окапываться и начнем первыми. Сил у нас для этого достаточно.
Из ежедневных переговоров с Верховным Главнокомандующим я видел, что неспокоен и он. Один раз он сообщил мне, что ему позвонил Ватутин и настаивает, чтобы не позднее первых чисел июля начать наше наступление; далее Сталин сказал, что это предложение заслуживает самого серьезного внимания; что он приказал Ватутину подготовить и доложить свои предложения по Воронежскому фронту в Ставку...
22 июня Александр Михайлович убыл в Ставку, а Военный совет фронта начал выполнять приказание Верховного. Войска же ждали атаки.
Нет ничего мучительнее ожидания, особенно на войне. Сейчас, по прошествии многих лет, совершенно очевидно, что надо было ждать, терпеть.
Можно ли объяснить нетерпеливость, проявленную Ватутиным? С позиций того времени, думается, можно. Но только объяснить, а не оправдать. Николай Федорович был не прав. На сей раз эмоции возобладали над рассудком, и трудно сказать, чем бы закончилась Курская битва, нанеси мы так желаемый им упреждающий удар.
Справедливости ради надо сказать, что Ватутин отнюдь не отрицал выгоду, которую могли получить наши войска, если бы враг пошел первым. Более того, к первым числам июля у него самого появилась уверенность, что враг начнет наступление в ближайшие дни. Особенно его убедили в этом последние данные фронтовой разведки. Он сразу доложил свои сомнения в Ставку и с ее разрешения снова переключил все внимание на оборону. Сомнения на этот счет были развеяны после того, как в районе Воронежа лейтенант А.А. Кожевников сбил «раму» — немецкий самолет-разведчик. Летчик, на допросе которого присутствовал Ватутин, показал, что наступление непременно начнется в первых числах июля. Такие же сведения поступили и в Генеральный штаб. 2 июля в 2 часа 15 минут из Ставки было направлено войскам третье, очень короткое предупреждение:
«По имеющимся сведениям, немцы могут перейти в наступление на нашем фронте в период 3—6 июля.
Ставка Верховного Главнокомандования приказывает:
1. Усилить разведку и наблюдение за противником с целью своевременного вскрытия его намерений.
2. Войскам и авиации быть в готовности к отражению возможного удара противника.
3. Об отданных распоряжениях донести».
В тот же день на Воронежский фронт вновь прибыл Василевский. День 3 июля прошел спокойно, а на следующий день после разговора с Жуковым Александр Михайлович поспешил поделиться с Ватутиным новостями, полученными с Центрального фронта.
— Ну что, Николай Федорович, ждем 5 июля. У Рокоссовского разведчики 13-й армии взяли «языка». Тот прямо заявил: «3 часа утра 5 июля». Может, и теперь есть сомнения?
— Теперь нет. Сегодня ночью, когда ты ушел отдыхать, разведчики доставили свежего пленного. Я его лично допросил. Говорит, что им зачитан приказ фюрера. В приказе говорится, что германская армия переходит к генеральному наступлению и этот удар должен иметь решающее значение и станет поворотным пунктом во всей войне. И вообще, что это будет последнее сражение за победу Германии...
— Любит, мерзавец, помпезные фразы, — не сдержался Василевский.
— Что и говорить. Заканчивается приказ словами: «Вперед по трупам, пленных не брать». Кстати, он подтвердил донесения наших саперов. Немцы на нейтральной полосе разминировали все минные поля.
Но уже через несколько часов генералы опять засомневались. В 16.00, когда Ватутин, Василевский, командующий артиллерией фронта генерал Варенцов и командующий 2-й воздушной армией генерал Красовский обсуждали план контрподготовки, артиллерия противника открыла огонь. Обстрел длился примерно десять минут, потом позвонил командующий 6-й гвардейской армией генерал Чистяков. Он доложил, что из района Томаровки на север на его боевое охранение двинулось около 50 танков и до полка пехоты противника.
— Неужели Манштейн начал раньше срока? — задумался Василевский. — Или это демонстрационная атака с ограниченными целями.
— Скорее всего разведка боем. Слишком непродолжительна артподготовка, — согласился Ватутин и приказал занять свои КП.
Скоро Чистяков доложил, что это действительно разведка боем. Пленный из 168-й пехотной дивизии подтвердил это. Он также сказал, что войскам розданы сухие пайки, порции шнапса и что основное наступление начнется в 3 часа 5 июля.
Снова потянулись томительные часы ожидания. Николай Федорович старался не показывать волнения, но скрыть это было трудно. Не отрывал глаз от часов и Василевский.
— Уже два часа, — не выдержал Ватутин. — Я как наяву вижу немцев, выходящих на боевые рубежи. Пора начинать контрподготовку.
Василевский не успел ответить. Резко зазвонил телефон. Александр Михайлович взял трубку. Говорил Верховный.
— Есть! — коротко сказал Василевский и повернулся к Ватутину: — Командуйте, Николай Федорович...
Ватутин быстро подошел к заветному телефону, снял трубку и глухим, незнакомым голосом отдал команду.
На командном пункте установилась тишина. Скоро послышался первый далекий шум, грохот. Он нарастал, набирал силу, и вот уже воздух сотрясала чудовищная какофония звуков.
«Противник, находившийся в исходном для наступления положении, — писал А.М. Василевский, — понес большие потери в живой силе и технике. Дезорганизована была подготовленная им система артиллерийского огня, нарушено управление войсками. Понесла потери и вражеская авиация на аэродромах, а связь с ней у общевойскового командования также нарушилась. Многими фашистскими командирами сильная контрподготовка была принята за начало нашего наступления. Даже не зная деталей результатов контрподготовки, мы испытывали чувство большого удовлетворения ее общими итогами. Гитлеровцы с трудом смогли начать наступление вместо 3 часов утра 5 июля тремя часами позже».
Манштейн понял, что русские догадались о начале его атаки, но остановить ее было уже невозможно. На него давила вся огромная группировка войск, изготовившаяся к броску. Да и не хотел он останавливаться, будучи абсолютно уверен в успехе. Приказ был отдан.
Примерно в такой же обстановке началось немецкое наступление на Центральном фронте.
Ватутин уже по первым докладам понял, что сражение приобрело ожесточеннейший характер, но оставался спокоен. Успокаивало то, что направление главного, а точнее, двух главных ударов он определил верно. 4-я танковая армия наносила удар на Обоянь по позициям 6-й гвардейской армии силами 5 танковых, 2 моторизованных и 2 пехотных дивизий. В передовых порядках двигались два отдельных батальона тяжелых танков «тигр» и «пантера» и дивизион штурмовых орудий «фердинанд». Второй удар по позициям 7-й гвардейской армии генерала Шумилова в направлении на Корочу наносили три танковые и три пехотные дивизии оперативной группы «Кемпф». Привлекая такие мощные силы, Манштейн как бы давал понять, что намерен прорваться в глубину обороны фронта, одним крылом ворваться по кратчайшему пути к Курску, другим выйти на тылы Юго-Западного фронта.
Донесения из 6-й и 7-й гвардейских армий пока были обнадеживающими. Массовый героизм бойцов и командиров 214-го полка 73-й гвардейской дивизии вызвал восхищение даже у видавших виды фронтовиков. В течение двенадцати часов гвардейцы сдерживали удар 120 танков и двух полков пехоты. 35 «тигров» шли впереди танкового тарана. К вечеру 39 танков и до полка пехоты уничтожили герои. Особенно отличились бойцы 3-го батальона. Только бутылками с горючей смесью они сожгли 12 машин. В живых осталось меньше трети бойцов и командиров. Остановить танковую лавину они не смогли, но значительно ослабили ее пробивную силу.
Николай Федорович приказал немедленно представить всех воинов батальона к наградам, а капитанов А.А. Бельчина, И.В. Илясова и сержанта С.П. Зорина к званию Героя Советского Союза.
Таких примеров было тысячи. В первый день Манштейну так и не удалось прорвать оборону советских войск. Он лишь вклинился на отдельных участках на 8—10 километров.
— Хочу съездить к Чистякову, — сказал после вечернего доклада в Ставку Ватутин Василевскому. — Манштейн на этом не остановится. Надо посмотреть обстановку. Знаю, что в затылок Чистякову стоит танковая армия, а беспокоюсь.