Часть четвертая
Глава 1. Конбор
<Тюменская область, 1946 год>
– Не пропрем мы здесь, Кинстинтин! Не пропрем, дорогой.
Меня удивила даже не усталость в его голосе, а неуверенность. Раньше я такого не замечал.
Я присмотрелся к иссохшему, но все же грозному лицу: глубокие морщины, темно-серые внутри, которые кое-где закрывала жесткая щетина, спутанные седые волосы.
Что если не по нему такая исследовательская работа? Вдруг ему война лучше, ближе? Может, дед Матвей, по природе своей, охотник? Гнаться, преследовать, даже получать увечья – подходит. А тут переходы, пробы, бурение, опять долгие переходы. И опять пробы, бурение. Снова и снова.
Я замечал, как дед Матвей кривился, когда Борис методично вгонял бур в землю, доставал пробы, разминал в руках песчаник, что-то записывал в своей тетради и направлял бур дальше, иногда всего лишь в нескольких метрах от прежней скважины. Не нравилось деду Матвею, когда матушку-землю таким изуверским способом дырявят. «Вот бомбы, пожары… это… как само по себе, – объяснял он мне. – А тут, чтоб так, чтоб без огонька. Не правильно это, Кинстинтин».
Я и сам не знал, в этом ли дело, но, когда наблюдал за Борисом, меня тоже что-то коробило. То ли из-за того, что он делал, то ли из-за того, какой он. Я понимал всю нужность и важность такой работы и то, что выполнять ее можно только так. Все равно оставалось какое-то неприятное чувство, словно Борис без всякого сомнения подчиняет своим целям то, что не имеет права подчинять. И все это некая новая порода людей, для которых они сами – главное, а все остальное – расходный материал.
Хотя геологоразведка была гораздо лучше войны. Результаты этой работы дают людям свет и тепло. Не то что война, которая только все отнимает.
– Вижу, дед Матвей, вижу! – я старался перекричать рев Бэки.
– Во… загонит нас этот «студент» в болота. Сам там подохнет со своим блокнотом и буром, туды его… и нас погубит. А ему что… в блокнот записал, да и держи свое, дело выполнил. А я, брат, еще пожить хочу. Еще пожить… не хочу в этом болоте кишки рвать. А! Ну! Давай, бросай это дело! Не то сцепление сожжешь!
Но Борис не прекратил. Он как будто хотел доказать деду Матвею, что, по сравнению с его великим делом, вся эта мелочь, типа сцепления, самой Бэки, экспедиции в целом, ничего не стоит.
Цель оправдывает средства.
Вот только мы не могли понять, где есть цель, а где средства. Может, поэтому с каждым днем ситуация в экспедиции ухудшалась. Все устали, озлобились, непонятно, правда, на что и кого. Мы втроем, я, дед Матвей и Борис, шли впереди на Бэке, а рабочие, сформированные в основном из бывших солдат Маньчжурского фронта, на подводах медленно ехали за нами, тащили оборудование, лагерь, припасы.
Среди рабочих царило обычное злое отупение, в нашей тройке – какой-то серьезный разлад. То дед Матвей орал на меня, что я делаю что-то не так, то я огрызался на деда Матвея. То же самое с Борисом. Можно сказать, мы с дедом Матвеем были против Бориса. Почему так?
Не знаю, но, кажется, Бориса никто не любил. Он как будто и человеком-то не был. Иногда я представлял, как монгольские охотники поймают Бориса, снимут с него кожу, а под кожей окажется железный скелет.
Стыдно сказать, я даже боялся Бориса и одновременно завидовал ему какой-то нехорошей завистью: что он такой железный, несгибаемый. Не такой несгибаемо сильный, как дед Матвей, а по-другому несгибаемый, не как человек.
По степи и дорогам мы шли в два-три раза быстрее лошадей с подводами. Когда попадали в непроходимые места, куда нас часто заводил Борис, сверяясь со своими неосвоенными кроками[50], подводы нас догоняли. Болота были страшны для Бэки. Стоило сесть хотя бы одним мостом или тем более лечь брюхом – выбираться приходилось несколько дней. Но по-другому невозможно. Там, где нужен бур, нужна была и Бэка. А там, где нужна Бэка, нужны были и мы втроем.
Вот и сейчас Бэка повисла на одной спарке[51], беспомощно крутила колесами с правой стороны, отбрасывая ил на борта. Почти как в самом начале, когда мы еще выбирались на фронт, окружая весь центр Мьянма.
Борис пошел вперед и теперь возвращался. Его спецовка была забрызгана грязью. Но он шел так, как если бы только что получил у завхоза новенькую. В правом углу, на лацкане, блестел орден, «розочка» с изображением Ленина[52]. Борис, наверное, чистил его каждый день.
«Он не просто надевает этот значок, – понял я. – Он несет его как знамя перед боем».
Вспомнил, как мы с Сато вышли к устью реки. Точнее, к устью сразу двух рек. Одна была прозрачная, в ней текла чистая горная вода. Другая, напротив, серо-коричневая, мутная[53]. Видимо, где-то после источника река проходила по глиняному слою и окрашивалась до бурого цвета.
– Вот… – сказал Сато. – Вот что такое путь.
– Что?
– Смотрите, – произнес он и ушел.
– На что?
Тогда я подумал, что не понял чего-то. Хотел переспросить. Но Сато показал мне открытую ладонь, что означало «сидите и молчите».
– Смотрите, – повторил он. – Просто смотрите.
Я сидел и смотрел на течение этих двух рек, как они сливаются, как прозрачная вода перемешивается с бурой. Сначала реки текли отдельно, но потом одна наполняла другую, и уже не разберешь, то ли эта вода еще недавно была прозрачной, то ли бурой. Теперь это была одна вода, какого-то неопределенного цвета.
Я посмотрел на повисшие колеса Бэки, на забрызганные черной жирной землей бока, на согнувшегося деда Матвея, который пытался подложить какие-то доски под застрявшую спарку. И потом, в неком ореоле, увидел Бориса, он приближался к нам, беззаботно помахивая сорванной веткой.
Меня затрясло, словно я полыхнул изнутри. Как будто наконец понял, чего хочет сейчас от меня мой путь. Он хочет, чтобы я разрядил карабин прямо в грудь Бориса. Прямо туда, где виднелся натертый до блеска орден. Чтобы и этот орден, и сам Борис развалился на много-много осколков. Одним этим выстрелом я отомстил бы за свою усталость, за Москву, за табличку «Союз металлургов» на моем доме, за деда Матвея, которому Борис все время говорит «делай это, делай то» с таким уверенно беззаботным видом, за всю Землю, за Сато, за… за самого себя.
В этот момент мне даже стало обидно за Бэку, за то, что она вся покрыта глиной и илом.
А Борис все шел и шел мне навстречу, так же беззаботно. Как будто не только сам Борис, а все эти «новые люди» шли мне навстречу и хотели измучить, выжать из меня все силы, истребить все, что дорого.
– Харэ, – сказал дед Матвей тихо, но я уже достал карабин и теперь водил рукой по прикладу. – Харэ! – повторил он. – Тут тебе не война. А этот щегол – не Захар, про которого все забудут. Тут задумка нужна.
– А?
– Потом, потом. Лучше давай помыслим, как Бэку из этого месива достать, – и в следующее мгновение прокричал Борису: – В жопу, Боря. В жопу, твою нефть. Или ты хочешь…
– Ты же коммунист, Матвей!
Вот что в нем больше всего раздражало! Борис все время говорил спокойно и насмешливо. Как будто у него никогда не было даже зерна, даже песчинки сомнения.
– Чего, Боря?! Я уже тридцать лет как коммунист.
– Почему же так мала вера твоя?
– Как горчичное семя, мать твою! – дед Матвей сплюнул. – Не надо только про веру мне…
– При чем тут горчичное семя? Или ты поповщины в своей деревне набрался? – улыбнулся Борис.
– Я из Петрограда!
– Матвей! Нет твоего Петрограда! Есть Ленинград. И рекомендую это запомнить.
– Да пошел ты! – дед Матвей нервно поджег самокрутку.
Мне тоже очень хотелось закурить, но я почему-то не мог пошевелиться, стоя в каком-то оцепенении.
– Сам иди! А заодно посмотри, как нам до той сопки дотянуть.
– Как, как? Никак, едрена вошь! Никак! Кинстинтин!
– А? – неуверенно отозвался я.
– Чего «а»? Чего «а»? Как вытащить Бэку?! Ты ж голова. Раз тогда в Маньчжурии нас от желтомордых спас, давай, думай.
– А что, Константин, и правда, скажите нам…
– Как… – не знал, что говорить я, а в голове почему-то звучало Матвеевское «харэ, харэ, харэ», словно дед Матвей не останавливал, а подталкивал меня к чему-то.
– Товарищ Шкулев! – в это время не унимался Борис.
Я увидел, чем больше он злится, тем сильнее расплывается эта гаденькая улыбочка по его лицу «нового человека». Как будто он не только издевался над всеми нами, но издевался намеренно.
– В жопу твоего товарища, – крикнул дед Матвей. – Не хочу я кишки наружу выпускать из-за твоего бура и твоего коммунизма.
– Товарищ Шкулев! Доложу я про вас.
Перед глазами задрожало. Я ощутил сильную слабость и, кажется, упал. Свалился куда-то вниз с борта Бэки. И потом почувствовал удар в бок и громкий хлопок, перестал видеть и слышать. Откуда-то издалека послышалось гулкое эхо – «ур-уррр-г…ург-ург». И еще какой-то звук вслед за громким хлопком, словно сотни маленьких птиц рассекают воздух крыльями. Такой протяжный, многомерный свист.
Я почувствовал, как что-то колется. Еловая ветка. Залезла в самое ухо, зараза. Но как, почему? Попробовал повертеть шеей. И понял, что действительно упал и что теперь я сижу не на борту Бэки, а на земле. Медленно ощупал себя, вроде все цело. Потом какое-то время просто ворочал глазами, пока не увидел черные резиновые подметки. «Болотоходы деда Матвея, – понял я. – Вторая пара болотоходов, которые дед Матвей носил бережно, в то время как я испортил свою, пока бегал с Сато».
– Дед Матвей?
– Кто ж еще? – услышал я в ответ. Кажется, он сел рядом. Вместо подошвы с буквами напротив оказался огромный карман походной куртки. – На, потяни, – дед Матвей дал мне самокрутку.
Я удивился, что самокрутка неаккуратная, не как обычно у деда Матвея, а наспех скрученная. «Волнуется? – подумал я. – Из-за чего? Неужели из-за того, что я упал?»