, первоначальное значение которого уже давно забыто даже среди русскоязычных.
Молодой Хайнц ехал на велосипеде. Толстеющие бледные ляжки мелькали в ритм педалей. В своих нелепых шортах он уносился не куда-то на стадион или соседнюю улицу, а куда-то в свое будущее. Эти мелькающие жирные ляжки крутили не колеса велосипеда, а какие-то невидимые шестерни всей жизни Донарта. Я представил, как он карабкается, получает какой-то диплом… или сертификат, который почему-то для него важен, среди таких же долговязых, неуспешных, из бедных семей Восточной Европы. Потом представил, как он сидит, думает. И эти мысли мечутся так же бессмысленно, как его уродливые ляжки мелькают вслед за педалями велосипеда. Хайнц думает, Хайнц пытается заглянуть куда-то вдаль, в свое будущее. Что его там ожидает? А еще он пытается заглянуть на следующую улицу, когда едет на своем велосипеде, покрашенном краской от танка. Но не получается, что-то мешает. Как бы он ни пытался вывернуть шею и выпучить глаза, не выходит. Что его ждет после поворота? Это знает только сама улица. Так у нее не спросить. У Хайнца нет такой возможности.
Потом молодой Донарт уже сидит в небольшой комнате, совсем простой. Зато это его комната. Понятно по выражению глаз и позе. Поза хозяина, пусть даже и такой каморки.
Когда? Куда? Как? Хайнца все время мучают такие вопросы. Он же подросток. И не такой безвольный дурак, чтобы просто плыть по течению. Вот только «видеть через перекресток» у него не получается. Никогда не получится. Он может видеть только напрямик. С этим ничего не поделаешь. Хайнц просто родился таким. Не может видеть «через улицу».
Поэтому на его белые ляжки, сначала толстые, налитые детской молочной кровью, позже мускулистые, еще позже дряхлеющие с синими дорожками вен, приходится все больше нагрузки. Приходится шевелить ими все чаще и чаще.
Даже когда Хайнц уже не молод, он чувствует это. И даже когда уже чего-то добился, все равно чувствует: надо перебирать дряхлеющими ногами что есть силы. Он чувствует, что те, которые могут «видеть», заставляют его перебирать все чаще. Пока… пока… пока велосипед не уткнется в какую-нибудь стену или не полетит с какого-нибудь обрыва.
– Пока, пока… – кричал кто-то рядом.
Я посмотрел на кричащего. Кажется, Андрей его звали.
Андрей, Андрей… я всмотрелся в лицо Андрея и увидел, что он на самом деле хочет прокричать. Он требует от Хайнца «увидеть». Он, как один из матросов, который болтается в своей утлой посудине многие месяцы, без всякой надежды найти путь к суше. И вот наконец на палубе, после долгого забытья, появляется мудак – капитан Хайнц. Все матросы разом пытаются что-то узнать. Из-за пересохших глоток и измученных цингой организмов у них вырывается только одно: «Когда же, когда… когда?» Капитан Хайнц сам не знает, где они болтаются уже так давно. Хотя вроде как знать должен. Но не знает. Он сам не знает!
Несмотря на какие-то свои речи про расход, оборот, прогноз и прочую погань, «матрос» Андрей, на самом деле задыхаясь от отчаяния, ждет ответ на один только вопрос: когда?
Что именно «когда?», он не знает. Может, «когда» они приплывут? Правда, тогда вопрос «куда?». Куда он хотел приплыть?
Капитан Хайнц тоже не знал. Он не мог «видеть». У него не было этого «прибора». Только ляжки и велосипед, покрашенный в цвет танка с резиновыми ручками от пулемета. Только на это он и мог положиться. Только перебирать ногами что есть силы, сжимая руками резиновые ручки. Но не видеть.
Дальше сюжет «викли митинга»[61] пошел по накатанной. Перепуганные и пристыженные «матросы» разевали рты. Кто-то просил, кто-то объяснялся, но, в общем-то, все понимали, что плывут совсем не туда. Все вместе и каждый по отдельности. Все-таки с интеллектуальными профессиями сложней жить. Рано или поздно мозг обязательно подкинет задачу, не имеющую решения. В таком состоянии остается только вопрошать: когда, куда, зачем?..
По закону «морского» жанра в конце концов «капитан» снова скрылся в недрах своей каюты, сам не понимая, что ему дальше делать. А «матросы» разошлись, чтобы и дальше бесцельно «грести» непонятно куда. Что еще им оставалось?!
Я снова увидел пальцы, покрытые дорожной пылью с «накаткой» из металлических гусениц. Пальцы походили на плети какого-то сорняка. Они безжизненно проломились, расплющились под смертельными тоннами железа. Вот пыль смахнул легкий ветерок, следы от резких гусеничных ромбов стали не такими острыми, как будто слизанные дождем и временем… пальцы задвигались.
«Просто эти пальцы… как сорняк, – понял я. – Сорняки всегда хоть чуть-чуть, но живы. Их пропалывают, жгут, бьют всякими тяпками, лопатами. Теперь танками. А они, чуть-чуть, но все-таки живы, всегда живы».
Когда пальцы задвигались, я понял, есть еще что-то там, внизу, под пальцами. Неужели человек?! Да кто же там может выжить?! Но ведь и пальцы без человека вроде как не должны двигаться?
Я огляделся. Вокруг никого. Разрушенные стены домов, обломанные покосившиеся трубы водопроводов, какие-то мерзкие тряпки, куски, обрывки. Людей рядом не было. Я решился и осторожно подполз к пальцам-сорнякам, чтобы получше рассмотреть.
Пальцы как пальцы. Рабочие, крепкие, узловатые. Немного побитые «гусеницами», но вполне еще годные к дальнейшему использованию.
Я осторожно тронул их, и два пальца сократились: две фаланги встали под прямым углом, да так и не разогнулись.
Я опять огляделся. По-прежнему никого. Прислушался, не едет ли еще один танк. Нет, тишина. Как будто и не было криков «кошмар-кошмар», грохота гусениц, механического «зззз-жжж-ззззз» от педалей Хайнца.
Я осмелел, взялся одной рукой, потом второй – за обе торчащие из земли руки, и со всей силы потянул.
Тянуть не было никакого смысла. Даже если кто-то и остался под землей, его надо было откапывать. Просто так не вытянешь. Однако на удивление что-то все же тянулось наружу. Я уперся обеими ногами в землю и тянул дальше, теперь уже всем телом. Показалась голова, за ней плечи.
Испугавшись, я отполз назад, за большой обожженный куст, и выглядывал оттуда.
Жуткое зрелище. Половина человеческого тела с безжизненно мотающейся головой торчало из пыльной дороги. Фигура совершала какие-то вращательные движения, наподобие чертика на пружинке, который выскакивает из шутовской коробки.
Был ли этот человек хоть немного жив? Я не знал. Как и не знал, кто это. Какая-то прямоугольная голова, по виду ровная и плотная. Такая голова, кажется, выдержит все побои, взрывы, ураганы и даже смертельную тяжесть гусениц. Плечи тоже довольно широкие, как и вся фигура, во всяком случае верхняя ее половина – кряжистая. Волосы на голове похожи на какой-то жесткий лишайник. Или так казалось из-за того, что этот парень некоторое время пробыл под землей?
Движения фигуры затухали. Каждое новое покачивание становилось все меньше. Пока фигура полностью не остановилась, неестественно застыв в полунаклоненном положении, и чем-то стала похожа на криво насаженное на шест пугало, воткнутое посреди фермерского поля.
Я с опаской посмотрел в сторону дороги, откуда раньше приезжали танки, прислушался. Вдруг еще какой-нибудь танк сейчас поедет и на пути у него окажется этот непонятный человек. Тогда уж его точно не спасти, перерубит пополам.
Так я и ждал, пока не убедился, что больше танков не будет. И решив, что ни за что не подойду к «последнему солдату», пошел в ту сторону, куда, как мне казалось, уехал Хайнц на своем велосипеде. Я не хотел туда. Но, с другой стороны, не идти же туда, откуда до этого ехали танки?
Дорога делала поворот, шла под уклоном. Я оглянулся, чтобы последний раз увидеть «пугало», которое я не то спас от мучительной смерти, не то, наоборот, обрек стоять наполовину закопанным, где-то между жизнью и смертью, посреди поля боя.
Фигура «последнего солдата» стояла все в той же неестественной позе, наклонившись в одну сторону. Как бы нелепо это ни выглядело, я вдруг понял, если еще какой-нибудь танк попытается проехать по этой дороге, он все-таки даст ему последний бой.
И тут меня резанул странный вопрос. Я пошел за молодым Хайнцем. Значит, я выбрал жить его жизнью. И я не смогу видеть «через улицу», придется все время «крутить педали».
И что же оставалось? Стать «последним солдатом», через которого едут танки, и принять бой?
Глава 5. Мукнаил
<Без географического наименования. 2100-е>
Мукнаил открыл образ про поле, который передал ему Ульма. Картинок почти не было. В образе сидел сам Ульма на простом белом стуле и в совсем пустой небольшой серой комнате. «Не успел сконструировать, торопился», – понял Мукнаил.
– Спрашивай. Показывать не могу, сам понимаешь, инструкторы. А пересказать – вполне. Инструкторы последнее время ленивые, ничего не слушают. Только смотрят. Так что разговаривать безопаснее.
– Ага… – не знал, что спросить, Мукнаил.
– Ну тогда я тебе сам про поле расскажу. В общем… все то же самое, что в облаке. Но ты всегда находишься в поле. И у тебя нет био. Все, что у тебя есть, одно вещество, которое воздействует с помощью поля. Как чего тебе надо, в образах или без, так поле это определяет и дает. Точнее… в поле без образов нельзя. Все, что там получаешь, получаешь в образах. Все – один большой образ. До конца я не понял, но как-то так. Образ в образе или образ без образа…
– Это как? Без био? – удивился Мукнаил. – Так ведь не получишь красочных образов.
– Получишь. Пойми, сейчас ты делаешь разницу между облаком и необлаком. А в поле такой разницы нет. Если ты живешь в поле, то живешь в поле. Нет поля и неполя. Понял?
– Я иногда люблю выходить из облака, – признался Мукнаил.
– Ну, значит, тебе повезло, что ты на пятидесятом этаже, а не на сто пятидесятом, – злорадно, как показалось Мукнаилу, пошутил Ульма.
– Скажешь тоже.
– В поле никаких ложементов. Хорошо? Вроде да. А с другой стороны, и не очень. Все вокруг – один большой ложемент. Хоть ты прыгай в нем, хоть лежи. Да хоть на ушах стой.