– Да-с… – вертел крючковатыми пальцами Розевич.
Мукнаил с удовольствием вышел бы из образа допроса, но по правилам куратор должен сказать ему что-то или хотя бы послать пару образов в назидание. Поэтому Мукнаил терпеливо ждал. С Розевичем лучше много не разговаривать и тем более не посылать образы. Иначе все могло затянуться очень надолго. От профессора просто так не отвертишься, уж очень привязчивый.
– Да-с… – повторил Розевич. – А вы знаете, что у меня нет половины тела, моего тела… того тела, которое не в облаке? – уточнил он. – Знаете?
– Это как? – удивился Мукнаил.
Вместо ответа профессор отправил Мукнаилу образ, в котором он увидел лежавшего на ложементе молодого человека, чем-то даже похожего на Ульма. Конечно, не с такими белыми волосами, чуть желтоватыми, зато со светло-серыми глазами. Тоже редкость! И пшеничного цвета порослью на лице. Неприятность состояла лишь в том, что у настоящего Розевича была половина всего того, что ниже головы и шеи. Как будто когда-то туловище профессора напоминало масло, а кто-то взял острый раскаленный нож и отрезал всю правую часть.
– Неудача проектирования, – развел руками Розевич. – Такое в мое время часто встречалось. Но меня вот оставили. В отличие от остальных. Оставили… – вздохнул он и, кажется, нисколько не паясничая, добавил грустно: – Э-кхе…
– Неудача… – тоже в каком-то непонятном состоянии сказал Мукнаил.
– И вот, – продолжил Розевич. – Представьте себе, такие, как я, живут в облаке, занимают должности в Институте Раритетных Технологий. – Розевич резко дернул за отвороты рукавов своего строгого сюртука, отчего нитки, судя по звуку, слегка треснули. – И это все, это все… благодаря облаку! Подумайте об этом, – кажется, совсем серьезно, даже трагично, произнес он… и закрепил образ себя, половинчатого Розевича, лежащего в ложементе с отпиленным телом, в самую середину облака Мукнаила.
«Это его процедура наказания», – понял Мукнаил. Но в данном случае профессор ошибся. Мукнаила никак не трогал образ настоящего Розевича. Да и что тут такого! Какая разница, какое у человека тело, если он живет в облаке. Розевич, видимо, думал иначе. Он с удовлетворением потер руки, раскинув их в своем любимом актерском жесте, и вышел из образа допроса.
Мукнаил остался один и сразу почувствовал себя сонным, растерянным. Можно было выбрать массаж. Но почему-то не хотелось. В самом центре его облака прыгало крупное изображение половинчатого Розевича. Профессор кое-как шевелился, дергался, видно, в такт образам, которые он сейчас принимал.
«Да уж…» – подумал Мукнаил и отключил облако.
Стало не лучше, только темнее. Он зажег свет, решил встать. Как-то машинально оперся на край ложемента и зачем-то поднял ногу, потом, поменяв позицию, вторую. «Зарядка вне облака. Чушь собачья!» – злобно подумал Мукнаил, но делать «чушь» все-таки продолжил.
– Как вы думаете, дорогие студенты, – расхаживал Розевич вдоль кафедры, – что является основой всех изобретений? Открытий? Что? – профессор посмотрел испытующе и, не дождавшись ответа, продолжил: – Мы! – и он торжественно поднял палец вверх. – Разумеется, будем говорить о первом самоорганизующемся облаке. Но все-таки? Что? Изобретения, основа? Основа, изобретения? Что?
Мукнаилу было не по себе. Сразу два образа Розевича сейчас находились перед ним. Один – Розевич-профессор, сухонький, подвижный старичок с волнистой шевелюрой и бородкой с идеально острым клинышком. Второй – Розевич как он есть, молодой человек с атлетическим телом, точнее половиной тела с упругими, отчетливо прорисованными мышцами. Пожалуй, единственное, что объединяло эти образы, так это внимательное отношение к прическам. Роскошные соломенного цвета волосы половинчатого Розевича были уложены так же тщательно, как и волосы Розевича-профессора.
Между тем в аудитории начался спор. Кто-то, в ответ на провокацию Розевича, послал образ большого атомного грибка, который сначала был черным облаком, а потом, наоборот, ярко-розовым. В конце образа из самой верхушки грибка показался маленький обугленный черепок, видимо детский, украшенный венцом из красных гвоздик.
– Вы имеете в виду войну и смерть? – развеселился Розевич-профессор, постукивая каблучками маленьких плетеных мокасинов по краю кафедры.
Мукнаил почему-то не хотел думать над вопросом Розевича, понимая, что тот его специально задал так, чтобы начался спор, беспорядочное конструирование образов, а не поиски правильного ответа. Вместо этого Мукнаил подумал, что маленькие мокасины, в которых сейчас расхаживал Розевич-профессор, половинчатому Розевичу, наверное, и на руку не налезут, не то чтобы на ногу. Такой большой и мускулистой была одна нога и одна рука Розевича, лежащего в ложементе.
«Да и зачем ему мокасины? Точнее, один мокасин. Вряд ли он в таком состоянии и с ложемента-то встает. А я? – почему-то с горечью подумал Мукнаил. – У меня есть тело целиком, но я тоже почти не встаю с ложемента. Но зачем вставать с ложемента? И что с этим делать? Идти куда-то непонятно куда, как Асофа и Ульма? И что потом? Они ушли, а мне опять пришлось встречаться с Жабом. И вот теперь меня опять лишили части био, да еще этот образ половинчатого Розевича повесили».
В это время в аудитории кто-то стер образ ядерного грибка и нарисовал новый: огромную фиолетовую собачку, которая гонится за маленьким, но очень зубастым тигром. Собачка была такая большая по сравнению с тигром, что, кажется, она в один прием должна нагнать и придавить его. Тигр прерывисто дышал, капал во все стороны слюной, клацал зубами, однако продолжал изо всех сил убегать.
– Неразделенная агрессия? Вы это хотите сказать? – спросил Розевич, кажется, немного расстроенный. Мукнаил понял, что образ недалек от правильного ответа. – Да, вы близко, близко! Н-н-н-но-с… – Розевич со скрипом повернулся на каблучках своих крошечных мокасинов. – Но-но… это еще не все. Еще не все-с… кто же скажет правильный ответ? Кто? – устремил в аудиторию свой едкий взгляд рыскающих глазенок Розевич-профессор. А Розевич-половинчатый мерно перекатывал крупными глазными яблоками.
Мукнаил уже было хотел что-то дорисовать в этом образе, чтобы дурацкое представление закончилось, но его опередила новенькая студентка, Асул. Так, ничего примечательного. Да и образов у нее в коллекции мало. Какие-то воздушные шары, скачки на лошадях, домики с красными черепичными крышами… в общем, скучно. Они обменялись формальным набором образов во время приветствия, и Мукнаил забыл про нее.
Но именно Асул сейчас дорисовала образ фиолетовой собачки, которая гонится за тигром – большим ядерным грибком, выплескивающим из себя множество одинаковых фиолетовых собачек и маленьких тигров, которые все бежали парами, в разные стороны. Фиолетовые собачки почти догоняли тигров, а тигры почти убегали. Было видно, что штука этого образа в том, что ни те ни другие, сколько бы ни бежали, никак не могут догнать или убежать. Вот им и приходилось бегать с высунутыми языками друг за другом.
– Браво! – заверещал Розевич. – Невыраженная агрессия, ведущая к созиданию! Именно это и является основой величайших открытий. Мы, конечно, сейчас не будем рассматривать все. Вспомним одно. И какое же? Как вы думаете? – профессор опять не стал дожидаться ответа, ведь ответ тут был очевиден. – Первое самоорганизующееся облако! – прокричал он своим слабеньким фальцетом. – Да! Доподлинно известно, что человек, который впервые открыл и воплотил, так сказать… э-кхе, идею в образ или, как говорили когда-то, воплотил идею в жизнь, сделал это из-за невыраженной агрессии. Которая, которая, в свою очередь… привела к такому созиданию! Кажется, кажется… – Розевич жестом остановил поток аплодисментов. – Кажется, когда-то был такой образ, точнее, он не назывался образом… да и кто знает, как он вообще назывался. В общем, говорили: хотели как хуже, а получилось как лучше. И я готов поспорить, готов свои мокасины съесть, черт возьми! – Розевич и правда снял один. – Что это высказывание про то, как невыраженная агрессия превратилась в созидание. И это созидание! – Тут Розевич приготовил образ многочисленных аплодисментов и оваций. – Превратилось в первое самоорганизующееся облако, дорогие студенты! Ур-ра-а-а-а! – совсем уж сорвавшимся фальцетом пропищал профессор.
Зал взорвался аплодисментами, повсюду послышались свисты, отрывистые «браво», даже полетели разноцветные шарики.
Мукнаил, чтобы не сильно выделяться (Жаб в любой момент мог просмотреть его образы), тоже отправил образ аплодисментов и потом с какой-то непонятной злостью (хотя адреналин ему перекрыли) отключил образ ИРТ.
На Мукнаила накатила странная волна. То ли скуки, то ли расстройства. Оба образа смешались в один дурацкий, скользкий и серый. Словно он стоял по колено в какой-то болотной грязи, сверху падали куски ила и противно пахнущего торфа, а вокруг раскачивались большие деревья, будто сделанные из того же ила и торфа, серые и некрасивые.
Как еще точнее изобразить такой образ, Мукнаил не знал. Он знал только то, что раз лекции Розевича закончились, теперь его ожидал курс профессора Клаца, а потом практика работы в облаке, как и сама работа впоследствии. Раньше это вызывало исключительно положительные образы, но теперь, когда до начала оставалось совсем недолго, он почему-то испытывал нечто противоположное.
Мукнаил отключил облако, кое-как встал из ложемента, сделал свою, уже привычную, зарядку. Немного поподнимал сначала одну ногу, потом вторую. Еще захотелось повторить то, что он довольно часто делал в облаке: облокотиться на край ложемента, согнуть и разогнуть руки. Но, во-первых, места, чтобы вытянуть ноги, совсем не было. А во-вторых, Мукнаил боялся такой нагрузки, все-таки движения ногами давались ему пока с трудом.
«Пока?! Что значит это „пока“? – спросил у себя Мукнаил. – Когда я начну работать в облаке, у меня времени и на такие упражнения не останется. Да и зачем мне они?! В облаке они совершенно ни к чему. Как работник, я буду получать постоянное био».