– Не можешь доверять, так избавься! – она нахмурила серо-вороные брови, грозно расположившиеся домиком над ее удивительно молодыми, внимательными глазами.
– Избавься, избавься, избавься, избавься, избавься, избавься… – считал я, как какую-то считалочку, где-то внутри. – На это уйдет время! Не так просто избавиться от всего этого муравейника.
– Избавься! – еще раз сказала бабушка, стукнув сильным кулаком по краю подводы, которая уносила ее куда-то в сторону Смоленска, потом – Москвы, родного города, уже занятого кем-то неродным.
Она, конечно, доехала до него и… сразу умерла, так быстро и легко, словно к тому моменту уже перенеслась в «тот мир». Тогда я увидел какой-то след, облачный или след дымки, который вел от Замоскворечья к ее любимой Поварской. Как будто это бабушка, своей легкой смертью, начертила его, показав, что она все-таки дошла, несмотря на войну, революцию, унижение продразверсток. Даже несмотря на пулю в животе, полученную в восемьдесят лет, сидя на подводах, утопающих в смоленской глине.
– Ну, сволочи, я вам всем покажу! – крикнул я кому-то, плотнее закутавшись в опавшие ветки.
Никто не ответил, зато теперь я узнал своего настоящего врага.
– Избавься от них! – повторила бабушка, надавила на окровавленное пятно на животе, впуская пулю внутрь. Она была готова, она уже все сделала, она мне все передала. Теперь я знал. Я знал, что передо мной не пропасть. Передо мной – занавес, я должен его отдернуть и выйти на сцену. Выйти и всем показать, как я умею!
– Избавлюсь! Избавлюсь! Избавлюсь! – кричал я, размахивая маленькими детскими кулачками, куда-то в исполосованную глиняную хлябь смоленской дороги, стоя на подводах, качаясь как пьяный, кутаясь в листья, лежа под деревом.
Глава 2. Вениамин
<Россия, 1990-е>
Вениамина всегда удивляло, как мужчины реагируют на женщин. Он не раз видел, как Коля, бывший десантник, воевавший и видевший все, что только можно видеть, пригибался, весь выкручивался, когда в поле зрения попадала какая-нибудь девка с длинными ногами и большой грудью. У него начинал туда-сюда ходить кадык. Для Вениамина это было странно.
Женщины для него делились на два типа: сила или предмет. Он встречал действительно сильных женщин. Или… даже не так, женщин, которые были силой. Но такие представляли собой редкость. Второй тип – противоположный первому, женщины-предметы. «Предметы» были повсюду. Красивые и некрасивые, приятные и неприятные, добрые, злые… какая разница? Вениамин обращал на таких женщин ровно столько внимания, сколько на розетки, в которые втыкал электроприборы. Если нужно бриться, заряжать что-нибудь, он искал ближайшую розетку – и подключался к ней. Так и с «предметами». Если нужно «что-то зарядить», он находил ближайшую «розетку» – и «заряжал».
Он не любил проституток. Они были для него чем-то вроде розеток с десятикратной платой за электричество. Зачем?!
Однако несколько лет назад, пригласив репетитора для занятий на фортепиано (ему очень хотелось научиться играть, хотя он и сам не знал, зачем и почему), Вениамин с удивлением увидел женщину, которая не относилась ни к одному из известных ему типов. Точнее, сила в ней как раз была. Но какая-то не такая. Вениамин тогда со странным чувством обиды подумал, что подобной силы не сможет иметь никогда. И дело даже не в том, что он был недостаточно силен для этого (в своей силе Вениамин не сомневался), и тем более не в том, что он не смог бы укротить такую силу. Просто сила этой женщины была совсем другая. Как будто не из «этого мира». Как будто даже если бы Вениамин смог эту силу взять себе, научился ею пользоваться, то все равно, как бы ни старался, не смог бы применить ее в своих обычных делах. Словно эта сила для каких-то совсем других дел. Но вот для каких, Вениамин не знал.
От этого злился и радовался одновременно. Когда Елизавета приходила к нему для уроков, Вениамин почти все время чувствовал осыпающийся «золотой песок» внутри и подступающий, будто стучащий изнутри, «след добычи». Только в обычных ситуациях «след добычи» был на что-то направлен. А здесь он стучался все время и везде, без всякого направления. Вениамина это очень пугало и веселило. С одной стороны, очень приятно. С другой, он боялся, что так можно растратить «след добычи» непонятно на что.
Странным образом вела себя и Елизавета. Она ничуть не удивлялась богато обставленной квартире Вениамина. А когда он сказал, что занимается строительством крупного объекта, просто кивнула, как будто каждый день встречалась с теми, кто занимался строительством крупных объектов.
– Елизавета Викторовна, – Вениамин подчеркнуто вежливо обращался к ней по имени-отчеству, как к репетитору, ему так подсказывал «след добычи», – как вы думаете, когда я начну играть?
Елизавета хлопнула огромными ресницами, такими длинными, что, казалось, они вот-вот зацепятся друг за друга десятками отдельных ресничек, что и невозможно будет расцепить.
– Все зависит от вашего старания, Вениамин Аркадьевич.
– От старания… – он посмотрел на свои руки, с толстенькими, похожими на сосиски, пальцами. – Старание у меня есть.
– Вот и хорошо, – поставила точку в своем ответе Елизавета и перевернула ноты.
Вениамин, вообще-то, ненавидел музыку. Он не понимал, в чем ее польза. Среди многих бесполезных вещей вокруг музыка была, пожалуй, самой бесполезной.
Дома нужны для того, чтобы жить. Хорошие дома для того, чтобы хорошо жить. Еда, чтобы есть, одежда, чтобы одеваться. Но музыка! Зачем? Чтобы танцевать? Или что? Но зачем танцевать? Танцуют, чтобы отвлечься. А просто так нельзя отвлечься? И вообще, зачем от чего-то отвлекаться?
– Слушайте музыку, – сказала Елизавета и принялась плавно, почти без касания, нажимать на толстые, местами с благородными трещинами лака, клавиши «Стейнвея»[85], который Вениамин купил за невероятные деньги у какого-то перекупщика, а тот отнял его за долги у какого-то известного композитора.
Пальцы Елизаветы не мельтешили, как «коротенькие сосиски» Вениамина, то и дело норовя попасть не туда, по другой клавише (это еще в лучшем случае) или вообще «в молоко».
«Слушать? Но зачем ее слушать?» – не вполне понял он. Однако красивые пальцы Елизаветы так ласково и нежно бегали по «Стейнвею», что Вениамин невольно увлекся этой «мозаикой».
– Елизавета, – произнес он так, как если бы на «стрелке» сказал «ответишь за это», и снова повторил: – Елизавета. Останься сегодня.
Елизавета сразу вышла, обидевшись. Вениамин долго стоял, смотрел в зеркало, которое досталось ему «в довесок» к фортепиано от перекупщика. Зеркало было мутное, вся поверхность в черных точках. Но старинное, в верхней части даже обозначалась фамилия, может, изготовителя, а может, того, для кого это зеркало, еще сотню лет назад, изготовили. От времени деревянные буквы стерлись, превратившись в «обмылки».
Вениамин так долго всматривался в зеркало, что зеркало начало с ним разговаривать:
– Давай, женись так.
– Что значит так?! – спросил у зеркала Вениамин.
– А вот так, – ответило зеркало.
Вениамин не знал, то ли «след добычи» с ним разговаривал, то ли он действительно влюбился, чего раньше с ним никогда не происходило, но он быстро-быстро собрался, позвонил знакомому оперу, узнал адрес Елизаветы и уже спустя час стоял с большим аляповатым букетом цветов у подъезда старого партийного дома на Кутузовском.
– Вы на похороны? – пошутила Елизавета, увидев Вениамина на крыльце.
– Войти можно?
– Не совсем, – сказала Елизавета, опять хлопнув своими огромными ресницами.
«Как все-таки они не цепляются друг за друга?» – в очередной раз подумал Вениамин.
– Что не совсем? – не понял он и почувствовал, как «след добычи» бьется о стенки, не то желудка, не то еще каких-то других его внутренностей.
– Посидите здесь, – и Елизавета указала Вениамину на большие широкие ступеньки некогда шикарного подъезда, теперь испачканного и потрепанного, облюбованного бомжами, в силу близости дома к Киевскому вокзалу.
– Что значит… – он не закончил фразу, Елизавета уже захлопнула дверь.
Ничего не оставалось, Вениамин сел на грязноватые ступеньки, равнодушно бросив вниз дорогой и, действительно, крайне аляповатый (теперь он сам это понял) букет.
Вспомнил, как дядя Олег рассказывал ему о женщинах. Тогда он просто восторженно слушал, как и всегда, когда дядя Олег что-то рассказывал. Но в своей последующей жизни, полной насилия и жестокости, Вениамин никак не связывал этот рассказ с теми женщинами, которых встречал. А встречал он только женщин-силу или женщин-предметы, а дядя Олег, кажется, говорил о чем-то другом. Может, о таких, как Елизавета?
– Ну, что ж, благородно… – Елизавета звонко засмеялась, и Вениамин почувствовал, что сделал все правильно. И что выбросил букет, и что сел на широкие грязные ступеньки в новых, цвета топленого молока, брюках.
– Что благородно? – прикинулся он.
– Ладно, – примирительно сказала Елизавета. – Не буду над вами издеваться, Вениамин Аркадьевич… – как будто вопросительно произнесла она. Так, словно Вениамин ни при каких условиях не может быть «Аркадьевичем», а только каким-нибудь Гавриловичем или Архиповичем. На самом деле он и был Васильевичем. Имя Вениамин тоже досталось случайно, в силу «фантазии» матери, к моменту его рождения еще не совсем выколоченной побоями отца.
Елизавета бережно вынесла большую клетку с толстым кроликом с глупыми красными глазами.
Она села рядом с Вениамином на лестнице. И ему сразу показалось, что от ее прикосновения лестница вся очистилась, стены снова обелились, штукатурка восполнилась утраченными, выщербленными временем фрагментами. И над всем домом появились большие безвкусные гирлянды, почти такие же, как тот букет, который сейчас валялся среди бычков и осколков.
«Неужели и правда влюбился… – первый раз в жизни подумал такую мысль Вениамин. – Твою мать!» – опять, странным образом, он обрадовался и насторожился одновременно.