– Ни не любит, а хочет переделать. Это не одно и то же, – вступился Сато.
Они с дедом Матвеем иногда, особенно по ночам, могли говорить часами. Сато предпочитал короткие фразы, а дед Матвей, наоборот, говорил много, цветисто, пересыпал рассказы трехэтажной бранью, пословицами, поговорками и даже какими-то тюремными присказками, вроде того, что «удача фраера, позор блатного» или «дорога до Магадана, как вша для чемодана». Откуда только и брал!
– Что значит «переделать»? Одни вона… ужо хотели переделывать в семнадцатом. И вот в семнадцатом году мой друг в горячечном бреду поклялся сделать папе, боже ж мой… – пропел дед Матвей растянутым, искусственно хриплым голосом. – Напеределывали ужо, а толку! – он ударил кулаком по столу, и увесистая папка с диссертацией Эдуарда подпрыгнула, словно это был комок бумажки. – Напеределывались, бляди. А ни-ни! Не надо было! Не н-а-а-до! – дед Матвей погрозил кому-то в темноту. – Потому что крестьянин должен быть крестьянином. Рабочий – рабочим, купец – купцом. Один торговать должен, другой землю пахать, а третий тама… всякие балки сооружать. Кому тут что непонятно стало? Всем было до этого понятно. И вдруг появилась какая-то мандавошка в кепке, и всем сразу стало непонятно… А-а-а… – дед Матвей махнул рукой, и воздух в комнате закачался волнами.
Или мне так показалось, после того как я прочитал первую часть диссертации, в которой обсуждалась волновая и корпускулярная теория.
– Так вы сторонник корпускулярной теории, дед Матвей? – поинтересовался Сато.
– Че-го? Пиздосклярной! А ежели вам угодно знать, милостивый государь, то да-с. Каждая корпускула-с должна знать-с свое место-с! Или каждый сверчок-с должен изволить знать свой шесток-с…
– Но есть и сторонники волновой, – спокойно ответил Сато.
– Волновой-с! И к чему вы клоните, ваше японское милейшество-с?
– Волна есть волна. Крестьянин может стать рабочим, рабочий служащим, а купец воином, все зависит от волны.
– Опять сейчас начнешь про свое «состояние всего ближе» впаривать? – перешел на просторечия дед Матвей.
– Волна есть волна, – спокойно повторил Сато.
– Говорят, – решил успокоить я обоих, – волна и поток корпускул могут быть одним и тем же.
– Ну это уж, воля ваша, только полная ересь, милостивый государь! – усмехнулся дед Матвей. – Где такое видано, чтоб крестьянин был одновременно крестьянином, солдатом, еще купцом и еще рабочим. Это только у этого, немецкого идиотика, Кырлы-мырлы, такое написано. Чтоб его… – дед Матвей густо сплюнул на пол.
– Все от состояния зависит, – повторил Сато.
Мы вернулись засветло, вернули диссертацию, закрылись в моем кабинете. Оставалось пара часов, чтобы поспать до первой лекции и сходить в гимнастический зал. Но спать не хотелось. После изучения диссертации Эдуарда в голове бродило сразу несколько мыслей. Надо было их как-то успокоить. Я открыл секретер, достал графин из-под водки, в котором теперь «жила» минеральная вода, и налил три стопки. Стопки дурацкие, безвкусная дрянь из синтетического хрусталя в виде сапог какого-то скомороха. Лида подарила. Не держать же такую гадость дома! Отнес в институт, хотя, по закону подлости, той дрянью, которой меньше всего хотелось пользоваться, пользуешься чаще всего.
Разлил в три «сапога» минералку. Дед Матвей одним махом выпил, перекосился:
– Опять гадостью этой шипучей поишь. Водка-то где?
Сато выпил молча и опять уселся у окна.
– Ладно, несолоно хлебавши… ложиться надо. Дед Матвей, по-солдатски, подложив вещмешок под голову, улегся рядом на полу. Сато так и сидел у окна, а я лег на холодную, приятно пахнущую кожу дивана, которая как нельзя кстати охлаждала голову, почему-то сейчас очень горячую.
Вспомнил подводы, себя в картузе, бабушку с пулевым ранением и то, как она нажимает на кровавую «пуговицу» на животе, впуская пулю вовнутрь.
Мое состояние началось именно оттуда. Может, поэтому я так хорошо помню то, что было, хотя и говорят, мол, двухлетние дети не запоминают событий.
Но, если бы я не помнил этого, я был бы не я.
Сато когда-то мне говорил, что не надо делать состояние своим. Состояние отдельно, но ты есть ты – благодаря состоянию.
Состояние, как облако, в котором ходишь, но которое не видишь, хоть оно и наполнено разными «лоскутами».
– Не делайте состояние своим… – Мы снова сидели у костра, в руках у меня обглоданная оленья нога. – Оно общее, оно здесь и сейчас, оно вообще и всегда, – и Сато поднял глаза, провожая взглядом ярко-оранжевые искры.
– Не в свои сани не садись, – сказал дед Матвей и глубоко затянулся.
Я почувствовал, что засыпаю. Но понял, что скоро проснусь по-настоящему, проснусь настоящим, чтобы сделать что-то очень важное.
Глава 2. Вениамин
<Россия, 2000-е>
Вениамин первый раз увидел профессора и сильно удивился. Он представлял старого чудаковатого мужика в истасканном костюме, лоснящихся брюках и больших очках в толстой оправе. Ничего подобного. Профессор оказался стройным, довольно спортивным на вид, в волосах, аккуратно зачесанных назад, почти нет седины. Когда тот протянул Вениамину свою тонкую, но, что было видно, сильную руку, пухлая рука Вениамина, с короткими «сосисочными» пальцами, вызвала у него же омерзение.
«Второй раз за последнее время мне не нравится моя внешность. Сначала ноги, на том дурацком васильковом кресле, теперь пальцы… – с раздражением подумал Вениамин. – Внешность ничего не значит», – мысленно успокоил он себя голосом дяди Олега, представив аккуратно подстриженные пышные усы с желтой прокуренной окантовкой.
Давненько не прибегал к помощи «крестного». Но тут пришлось.
– Садитесь. Пожалуйста, – сказал Вениамин.
– Вы, как чеховский Герасимович, позвольте спросить? Хотите деньгами творчество поддерживать?[99] – голос у профессора был звонкий.
«На бессребреника давит, сука, – понял Вениамин. – Не-не, папаша… я на эту удочку не клюну».
– Извините, не знаю, о чем вы. Я мало образован.
– Образование само по себе мало что значит, – махнул рукой профессор.
«Еще хитрее, чем я думал», – Вениамин прислушался к «следу добычи». Внутри формировался какой-то «комок», но «золотой песок» еще не стал осыпаться, значит, до результата далеко.
– А что значит? – спросил он вслух.
– Не думаю, что это важно для нашей беседы. Рискну предположить, что важнее всего состояние.
– Состояние? – переспросил Вениамин, пытаясь простым приемом – очередью вопросов – получить доминирование в диалоге.
– В каком вы… э… состоянии. Состояние важнее отдельных мыслей, если вкратце. Состояние, которое здесь и сейчас.
– Здесь и сейчас… – Вениамин как бы попробовал эту пару слов на вкус, и они ему совсем не понравились. Чужие, вредные и глупые. Если бы в своей жизни он хоть раз поставил на «здесь и сейчас», стал бы как отец и дед, зэком и алкоголиком.
Вениамин решил дальше не вдаваться в эти философские бредни, всем нутром чувствуя, что туда его и ведет профессор.
– Скажите, с помощью этого состояния можно понять, где добыча будет перспективна, а где нет?
– А! – как будто обрадовался профессор. – Вот вы о чем! Я уже почти два десятка лет не был на добыче. Да и мое открытие Самотлора, по большей части, удача, а не профессионализм. Хотя я и склонен думать, что удача тоже зависит от состояния. А может, удача и есть правильное состояние. Равно как и наоборот.
– Мне нужен лучший, – сказал Вениамин, стараясь отсечь всякие бесполезные рассуждения.
– Вам? – спросил профессор так, словно хотел спросить: «Если вы считаете, что вам нужен лучший, то и себя считаете лучшим. Но так ли это?»
Вениамина резануло во второй раз. Второй! Он все время участвовал в разных переговорах, терках, базарах, сходках. Однако люди, с которыми он это делал, были изначально сильно завязаны на материальную выгоду, авторитет, позицию – каждый из них должен быть сильнее остальных. Этим можно было играть, почти как с детьми, которые явно хотят получить игрушки.
Сейчас Вениамин общался совсем с другим человеком, который и так знал, что выше всех остальных, поэтому никакие «игрушки» для него не существовали. Его сила чем-то напоминала силу Лизы. Только если Лиза по-женски была отстранена, то профессор, кажется, умел направить свою «звездную силу». Если бы Вениамин смог и здесь применить художественность мышления, то, наверное, сказал бы, что сила профессора, как сила звезд, не только сияющих над ним, сильным деревом, но и способных вызвать грозу и ураган, которые могут свалить дерево.
«Ну же!» – мысленно позвал он «след добычи». Но лучший друг пока молчал. Может, ему вообще не надо связываться с этим профессором? Или «след добычи» пока не знает, что делать?
Последнее Вениамин быстро отсек и подумал над первым. Хотя лично ему почему-то очень захотелось, чтобы именно этот профессор искал месторождение, которое он назовет своим именем.
– Вы работать на меня будете? – открыто спросил Вениамин.
Кажется, «след добычи» этого и хотел. С таким хитрым говнюком лучше говорить открыто.
Профессор ничего не ответил. Лишь внимательно посмотрел на Вениамина. От этого взгляда стало как-то нехорошо. Вениамина не смущало, что профессор почти в два раза старше, имеет всякие международные премии и награды. Такие вещи никогда не смущали Вениамина. Точнее, он всегда знал, что в нем есть что-то сильнее подобных условностей, каких-то достижений, давно похеренных в прошлом. Но во взгляде его нынешнего собеседника… присутствовало что-то такое…
– Давайте игру, – после некоторой паузы предложил профессор.
– Давайте.
– Игра простая. Я вам задаю вопрос, вы откровенно отвечаете. Вы мне задаете – я отвечаю. Если ваши откровенные ответы меня устроят, я буду на вас работать. А если нет, то нет. Впрочем, вы и сами в конце игры поймете, буду я на вас работать или нет.
«След добычи!» – чуть ли не вслух позвал Вениамин. Непонятно почему, но сейчас он подумал, что следующие минуты будут главными в его жизни. Почему? Совершенно непонятно. Какая-то словесная перепалка со старым дураком и вся жизнь Вениамина? Какие уж тут главные минуты?