– Да ладно тебе.
От прежнего Ульма остались только светлые волосы. Сам он был перевязан ремнями, как и Джин, а на коленях почти такие же, как у Мукнаила, скобы, только не с металлическими рычажками, а кожаными, гнущимися.
– Что… что это? – показал Мукнаил на ремни.
– А, это… кости у нас слабые и скелет. Это скрепляющие штуки. Джин придумала. Да и она в таких ходит. Вон, тебе тоже подберем. Эти, металлические, которые у тебя, только на первое время. Потом кости окрепнут…
Мукнаил уже не слушал. До него наконец дошел смысл слов Джины про «не будет больше ни облака, ни поля», а потом слов Ульма про «первое время».
Все это вместе пугало, расстраивало, буквально переворачивало изнутри Мукнаила. Он понимал, что теперь должен научиться жить какой-то новой, неведомой ему жизнью. В которой нет образов, инструкторов, профессоров и… это он не мог произнести, но мысль нагоняла необратимо… нет облака.
– Надо искать торговый центр, – подгоняла Джин. – Био не осталось. Дистиллята на долго не хватит. Нам припасы нужны.
– Припасы… припасы… послышалось с разных сторон.
Мукнаил пригляделся и заметил, что в комнате было человек десять. Асофы он не видел. Но все присутствующие явно… не выше сотого этажа, волосы и глаза темные. Ульма выделялся на их фоне. Ну и Джин, конечно. Не такая рослая, а фигура страшно изуродована, маленькая, сгорбленная, сухая. Зато у нее было не так много ремней на ногах и руках.
– Где теперь мы их найдем? Все уже давно живут с био! Жили… – поправился Ульма.
– Не знаю. Искать надо, – настаивала Джин. – Био скоро перестанет действовать. А вы вон какие рослые! Передо́хнете без провизии-то.
Мукнаил закрыл глаза. Он не хотел слушать, о чем все говорили. Сквозь этот гул, в котором явно вырисовывался голос Ульма, Мукнаил с горечью думал о том, что сейчас его куда-то потащат, дальше, по этому коридору, заставят искать какой-то торговый центр, надевать такие же, как у всех, дурацкие ремни. Нет, нет… он пытался восстановить образ сплава по бурной реке. Но вместо сплава получались какие-то обрывки, брызги, вопли, взмахи весла. В общем, ничего не получалось.
Потом вспомнил Розевича. «Что там с ним стало? Если отключили облако, он даже из ложемента своего не сдвинется!» – с горечью подумал Мукнаил, хотя Розевичу не то чтобы когда-то симпатизировал.
А еще вспомнил Жаба. И представил, как Жаб, размахивая огромным карандашом или гусиным пером, входит в эту жуткую комнату под землей, задевая потолок и стены своей широкополой шляпой, и кричит что-то вроде:
– А ну, открыть все образы для просмотра!
И… и… оказывается, что все это один большой, очень хорошо сконструированный и поэтому страшный образ! Все это!
– Мукнаил! – Ульма потряс его за плечо. – Пойдем. Нам нужен торговый центр и дистиллят. Пойдем, чего ты тут сидишь…
– Не, не… я ни-ку-да не…
– Пойдем. Облака больше нет, понимаешь? Больше нет био. Ложементы больше не работают… не…
– Ин…стру… – Мукнаил не смог выговорить.
Ульма вылил ему одну каплю из своего пузырька, сразу стало легче физически, но от этого еще грустнее внутри.
– Инструк-тор Жаб, – выговорил Мукнаил.
– Зачем тебе инструктор? Он, скорее всего, того. Понимаешь, он слишком долго жил в облаке, как и все. Когда облако сломалось… ну или не сломалось, отключили, я не знаю. В общем, все, кто был в поле и облаке, все… как тебе сказать, они того… понимаешь.
– Инструктор Жаб в шляпе и с карандашом, – упрямо повторил Мукнаил.
– Да, да. В шляпе и с карандашом. Но сейчас нам надо идти. Ты чудом спасся. И то лишь потому, что пару дней без облака. Я, видишь, уже почти месяц и теперь как нормальный человек. Но тебе повезло! Друг, повезло! – Ульма одарил Мукнаила своей обычной лучезарной улыбкой, но это не помогло, он со всей силы вцепился в края ложемента, сейчас совершенно бесполезного.
Ульма что-то понял и отошел, какое-то время разговаривал с Джин. Потом куда-то ушел совсем. Все остальные тоже, кажется, куда-то пошли. Осталась только Джин.
Она села рядом с Мукнаилом на корточки. Точнее, рядом с ложементом, в котором он сейчас лежал, как в ванной на старый манер.
– Слушай, Мукнаил. Нам надо идти, – Джин закурила, было видно, что ей тяжело. – Хорошо. Ты посидишь здесь?
Мукнаил ничего не ответил, только плотнее сжал края ложемента. Настолько плотно, что мягкий материал продавился под его пальцами.
– Хорошо. Посиди здесь. Мы пойдем искать торговый центр. Я тебе рекомендую вот что, – и Джин протянула Мукнаилу маленький пузырек. – Возьми и пей по капле в день, не больше.
Джин собралась встать. Но вместо этого закурила еще одну сигарету.
– И еще важно кое-что! Ты прожил вне облака всего несколько дней, тебе будет очень тяжело поначалу. Ты понимаешь?
Мукнаил кивнул, однако ничего не понял.
– Слушай, разговаривай хоть с кем-нибудь, ладно?
– Ладно, – прошептал Мукнаил.
– Ну хоть… ну хоть с этим пузырьком. – Мукнаил держал пузырек, который дала ему Джин ровно в том же положении, в котором она его вручила. – Назови его как-нибудь. Дай ему имя, хорошо? Обещаешь? Дашь?
– Ага.
– И вообще… – вдруг сообразила Джин. – Давай имена всему, что ты видишь, и со всеми разговаривай. Так тебе легче будет. Почти как в облаке, ладно?
– Почти как в облаке, – повторил совсем понурый Мукнаил.
Джин потрепала Мукнаила на прощание иссохшей морщинистой рукой, поправила ему скобы на коленях.
– Одну скобу через какое-то время сними. Ты должен сам учиться ходить, хорошо?
– Да-а… ходить…
– И еще… – Джин уже почти скрылась за поворотом одного из туннелей, ведущего из комнаты. – Если мы не вернемся, ищи нас в месте-ие-ие… – последнее Мукнаил услышал с большим эхо.
Он сжал покрепче пузырек, который дала Джин и сфокусировал на нем взгляд.
«Ищи нас в Моисее», – дал он первое имя чему-то, как советовала Джин.
Глава 6. Закуар
<Без географического наименования, 2100-е>
Я бросил им что-то, и это что-то полетело, вращаясь в воздухе, мелькая и кружась.
– Закуаровская нашивка! – понимающе проговорила Джин. – И правильно. Пусть у них будет хоть что-то.
– Надо спуститься к ним, Джин.
– Это еще зачем? – Джин повела острым носиком, на глаз измеряя высоту.
– Ну, как… я им должен про дистиллят рассказать. И вообще про все остальное.
– Эх-х… – даже как-то не наигранно вздохнула Джин. – Ладно, давай. Хотя, может, лучше… не рассказывать им?
– Лучше для кого… ведь мистер Кхм-Моисей, он…
– Мистер Кхм-Моисей, мистер Кхм-Моисей… – передразнила Джин, но сама потянула меня к веревкам.
Бородатые чудики сидели внизу, под этой их дурацкой башней, и мычали.
– Ну и перепачкались же вы Адамом, ребята! Ладно… – я нашел своего старого знакомого, бородатого-вредника, и подошел к нему. – Ну что, парень? Пойдем к Стрекозе. Хватит уже тут мычать.
Бородатый-вредник, как ни странно, понял меня, и мы пошли. Милица, эта сука, пока не сильно дула. Я смог рассмотреть, что тут делается у бородатых. «Оооо… парни! Да вы совсем рехнулись…»
– Джин, смотри! Они висят на этих трубках. Хе-хе, вот олухи.
– Ты лучше вот на что, вот на что посмотри!
Джин, как всегда, было не до веселья, она думала о торговых центрах, а вдалеке виднелась наклонная стена, как будто здание вытащили и перевернули вверх сном.
– Вверх дном, тупица. Но ты лучше посмотри на то, что на стене.
– Ну! Елочные игрушки. А эти олухи их своими палками сбивают. И что? Я тоже, думаешь, этим буду заниматься? Нет, дорогуша…
– Да при чем тут елочные игрушки? Это же плоды!
– Какие такие плоды? Плоды, это когда консервы целехонькие находишь. А это какая-то зеленая муть.
– Прямо из стены растут! Прямо из стены! – радовалась дуреха Джин.
Бородатый-вредник не обращал внимания на нашу с Джин обычную перепалку. Он шел, повесив голову. Чего это с ним? Может, не хочет меня к Стрекозе вести, боится, что я у него дистиллят опять буду забирать?
Когда мы пришли к Стрекозе, я увидел то, что видеть не должен был. О нет, я не должен был этого видеть! Я даже Джин ничего не сказал. А она не сказала мне. Мы просто обнялись и стояли так, всхлипывая. Что еще мы могли сделать? У Стрекозы больше не было дистиллята. Не было. И не будет. Он пропал. Ушел. Покинул, оставил нас навсегда. Бедный, бедный дистиллят… и я, и все…
Теперь понятно, почему бородатые такие смурные. Даже не возятся со своими палками, не раскидывают отходы.
«Эх, ребята… добро пожаловать в клуб бездистиллятников! Добро…»
Пока мы сидели, плач Джин превратился в какое-то сухое всхлипывание. Ее можно было понять, где нет дистиллята, нет и торгового центра, и наоборот. Где нет дистиллята, нет прекрасных коллекторов, таких как Август, замечательных находок вроде Закуаровской бутылки. Даже Милица дует как-то слишком протяжно и невесело без дистиллята. Адам же устраивает свою бездарную пачкотню, которая без дистиллята выглядит еще бездарней, чем обычно.
В общем, пока мы так сидели, вокруг собралось много бородатых. Что же им еще делать? Пришли за дистиллятом. А его и нет… Я, конечно, украдкой, отпил из пузатого Рафаэля, но, но… разумеется, ни с кем не собирался делиться. Я лишился Стрекозы, а не ума.
И пока я выслушивал Рафаэлевские возгласы про честь, совесть, отчизну и подвиг (сегодня он, видимо, был в патриотическом настроении), мой бородатый-вредник собрал всех бородатых и крутил перед ними глазами. Даже пытался что-то говорить. Правда, получалось что-то типа мычания. Не знаю уж почему, но бородатые говорить то ли не умели, то ли не хотели.
А поскольку я уже пригубил из Рафаэля, пока они там глазами ворочали, решил немного поиздеваться над ними. Что может быть лучшей причиной, чем дистиллят, если не сам дистиллят.
– Так, так, слушайте, идиоты! – я подошел к Стрекозе, чтобы придать себе замес.
– Чтобы придать себе вес, бестолочь, – видно, Джин решила тоже мне подсказывать.