«Таласса», – подумал я с внезапно подступившей тоской. А когда тоска отхлынула, я снова услышал голос библиотекаря:
– …И поскольку у вас имеется шлюпка, вы сможете заняться свободным поиском. Иногда, знаете ли, мы получаем заказы на определенные книги. Выполнить эти заказы мы не можем, а не выполнить – не можем себе позволить, если вы понимаете, о чем я толкую. Сетью мы вас обеспечим.
Я кивнул:
– Разумеется, я согласен.
– Но вашего согласия я не спрашивал, – удивленно промолвил Анадион Банакер. – Мы ведь спасли вас. Вы теперь целиком и полностью принадлежите нам. У вас нет выбора.
– Еще я могу прыгнуть за борт, – буркнул я.
Клянусь отделением головы от тела, это был самый унылый и вялый бунт из всех возможных. Анадион Банакер даже не обратил на него внимания.
– Спускайтесь сейчас к Константину Абэ, – приказал Банакер. – Он введет вас в курс дела. Позвольте вашу руку – я помогу вам встать.
Опираясь, а точнее сказать, наваливаясь на локоть Банакера, я доковылял до люка и по крутейшему трапу спустился в трюм. Банакер вел меня сквозь темное корабельное брюхо, где пахло так, словно мы очутились внутри старой бочки с парой забытых огурцов. Знаете, такие огурцы, поросшие пушистой плесенью и оттого похожие на гусениц? У некоторых людей такие брови.
У меня имелись наготове два вопроса. Они катались, как шарики, на кончике языка; будь я животоглавцем, я легко бы проглотил эти вопросы, – кстати, одна из причин, почему животоглавцы по большей части вежливы и молчаливы, – но поскольку язык мой болтается на воле и я не умею прятать его в желудке, то и вопросы соскочили с него один за другим:
– Как же вы храните книги в такой сырости?
– А этот Константин Абэ – первый помощник библиотекаря?
Анадион Банакер приостановился и пристально посмотрел на меня в темноте. Его взгляд был таким выразительным, что я уж и не ожидал словесных ответов, но библиотекарь все же проговорил, и притом довольно мягко:
– Разумеется, книги хранятся в другом месте.
– Мне не требуются два помощника, вы – единственный; а господин Абэ – корабельный кок.
И еще он прибавил:
– Мы пришли.
Константин Абэ при виде меня оглушительно расхохотался. Я недоумевал – что в моей внешности могло вызвать у него столь неумеренный приступ веселья, – до тех пор, пока Абэ не произнес:
– И опять небось грамотный?
Я пожал плечами. У животоглавцев этот жест выражает чрезвычайно широкий спектр самых различных чувств, от язвительного недоумения до искреннего сочувствия. Отчасти функции мимики переложены у животоглавцев на плечи – в самом прямом смысле слова; поскольку их лица, находящиеся на животе, своими гримасами показывают преимущественно фазы пищеварительного процесса и его состояние.
Анадион Банакер сухо произнес:
– Да. Грамотный. Как всегда.
И вышел, закрыв за собой дверь.
Я осматривался в тесном, качающемся помещении, в чьи стены безнадежно стучали сырые кулаки моря.
Здесь было жарко, влажно и захламлено. Обилие бочонков с припасами уничтожало всякую надежду на скорое завершение путешествия, каким бы нежелательным и тяжким оно ни было.
– Грамотные-то хужей котлы чистят, – крикнул, обращаясь к закрытой двери, Абэ и напоследок хохотнул еще разок. Затем он стал серьезен и уставился на меня. – Что это у тебя с рожей? – осведомился он. – Болезнь? Заразная?
Я сказал:
– Нет.
Удовлетворившись этим ответом, Константин Абэ сунул мне в руки засаленную тряпку и кивнул на котел:
– Вычисти.
Я посмотрел на тряпку и произнес:
– Я – помощник библиотекаря, господина Банакера.
– Ну да, – кивнул Абэ, – он ведь сам мне об этом сказал. Твоя служба началась. Не рассчитываешь же ты плавать на нашем корабле за просто так? Мы пассажиров не берем.
Ни к одному человеку на свете я не испытывал такой ненависти, как к Константину Абэ. Он был невысок ростом, худощав, с абсолютно лысой головой, которую смазывал маслом так, что она отбрасывала блики на стены. Цвет его кожи был желтоватый, разрез глаз неопределенный: они были раскосыми, но без изысканного тяжелого века, которое отличает азиатов. Просто криво вырезанные в желтой коже глаза. И еще они почти никогда не моргали.
Готовил он из рук вон плохо, и все матросы его ненавидели. Изрядная толика их ненависти приходилась теперь и на мою долю. Поначалу меня это удивляло.
В первый же вечер, утомившись от противной и тяжелой работы, я выбрался на палубу и растянулся под звездами, рассчитывая немного отдохнуть. С той же, очевидно, целью туда явились трое матросов, и один сразу же раскурил на редкость вонючую сигару. Не сомневаюсь, что он купил ее на честно заработанные деньги, потому что украсть такую гадость не пришло бы в голову даже такому наивному человеку, как я.
– Ба! – воскликнул один из матросов. – Да это же новый помощник библиотекаря!
Я уже приподнялся было на локте, чтобы достойно вступить в беседу и познакомиться с этими людьми, моими спутниками на ближайшее время, как второй матрос в меня плюнул. Его плевок, длинный и коричневый, медленно пролетел по вечернему воздуху и с пугающей меткостью завершил траекторию у меня на лбу.
– То-то я гляжу, суп сегодня еще жиже, чем вчера, – сказал плеватель.
Я вытер лицо одеждой и с достоинством осведомился:
– Что вы имеете в виду?
(Следовало употребить фразу: «Что вы себе позволяете?» – но я как-то не сообразил.)
– Да то, что раньше воровал из общего котла один Абэ Желтомордый, а теперь к нему прибавился второй короед.
– Я помощник библиотекаря, – напомнил я.
– А знаешь, что мы сделали с прежним помощником? – сказал, оскалив зубы и шевеля в них сигарой, курильщик.
– Меня это не касается, – заявил я.
Я снова улегся и всем своим видом показал, что не намерен больше перемолвить ни слова с этими дурно воспитанными людьми. Они это поняли и принялись переговариваться, как бы не замечая моего присутствия. При этом они толкали друг друга локтями и то и дело прыскали от смеха. Неизвестно, чем бы все это закончилось для меня, если бы на палубе не появился Анадион Банакер.
– Вот вы где! – обратился он ко мне.
Матросы сняли головные уборы и замолчали, но библиотекарь даже не посмотрел в их сторону.
– Вас ищет Абэ, – сказал Банакер, глядя поверх моей головы куда-то на мачту. – Говорит, для вас есть работа.
– Послушайте, господин Банакер, – взмолился я, – почему, являясь вашим помощником, я вынужден быть на побегушках у повара? Как это связано с библиотекой?
– Вы, как человек, поживший среди животоглавцев, должны лучше, чем кто бы то ни было, знать о непосредственной связи между желудком и головой. Или, выражаясь иначе, – о связи между мыслительными и пищеварительными процессами, – ответил библиотекарь.
Не без злорадства я отметил, что на матросских физиономиях появилось выражение глубочайшего недоумения. Однако на этом мое мимолетное торжество и закончилось, и я поплелся обратно в камбуз, в царство тирании Константина Абэ.
Судя по состоянию припасов, корабль находился в плавании уже много месяцев. Запасы воды пополнялись во время коротких стоянок у необитаемых берегов, но с пищей все обстояло из рук вон плохо. Константин Абэ вряд ли был так уж виноват в том, что у нас заканчивалась солонина, сухари покрылись плесенью, а в крупе было больше мышиных какашек, чем самой крупы.
Пользуясь моей исполнительностью, Константин Абэ переложил на меня большую часть своих обязанностей и теперь в основном проводил время в своем гамаке, подвешенном под потолком камбуза. Часами я наблюдал за тем, как желтокожий куль мерно покачивается в такт корабельной качке. Иногда сверху свешивалась нога или рука, иногда – жидкая черная косица. Сам не знаю, что удерживало меня от искушения ткнуть туда, где я предполагал задницу моего тирана, чем-нибудь острым.
Изредка этот живой окорок – по правде сказать, жилистый, вертлявый и на вид куда менее съедобный, нежели те старые сапоги, что я крошил в матросскую кашу, – высовывался из гамака и произносил что-нибудь вроде:
– А что, помощник библиотекаря, хорошо ли ты намыл сегодня посуду? Вчера на тебя опять жаловались. И давай-ка воруй поменьше.
Измученный изжогой, я даже не огрызался, несмотря на всю несправедливость этих замечаний. Продукты на камбузе все никак не желали заканчиваться, а это означало, что нам предстоит оставаться в море еще неопределенное время.
В конце концов я не выдержал и обратился к Константину Абэ с такой речью:
– Если мы не найдем способ подавать команде что-нибудь более съедобное, нас выбросят за борт.
Это была тщательно продуманная и отрепетированная речь; она была содержательна и корректна. Ни одного прямого выпада, который можно было бы расценить оскорбительным для себя образом.
– Для человека с зачеркнутым лицом ты недурно соображаешь, – одобрил меня Абэ, поглядывая сверху блестящим косым глазом. – Кстати, давно хотел спросить: это правда, что у твоих бывших хозяев мозг помещается в желудке?
– Почему? – удивился я.
– Потому что лицо для того и нарисовано на голове, чтобы показать месторасположение мозгов, – ответил Абэ. – А ты как думал? Где мозги, там и рожа, чтобы одно на другом отражалось. Неужели не ясно?
– Это мне ясно, – согласился я. По-своему Абэ рассуждал безупречно.
– А у них рожа, ты говоришь, на животе, стало быть, и мозг в животе, – продолжал Абэ.
– Не исключено, – подтвердил я. Прежде мне не приходилось задуматься о подобном. Мои хозяева были достаточно умны, а, как известно, мы начинаем всерьез анализировать проблему ума лишь в том случае, когда ум действительно становится проблемой, то есть когда его не хватает.
– Если у них мозги в желудке, то они давно переварились, – заявил Абэ. – Вот что меня поражает: чем же они тогда думают?
– У животоглавцев не принято стыдиться того, что служит на благо телу, – сказал я уклончиво.