Потому и не было у меня братьев: чтобы землю не пришлось делить.
Отец не вернулся с войны…
Я в те годы был подростком. Трое нас было друзей: Йожи Веллер, Томи Шоош и я. Они-то и стали мне как братья — взамен родных, так и не появившихся на свет. Все трое мы были из зажиточных семей. Однако Йожи Веллер после войны все же пошел учиться на автомеханика, потом он окончил рабфак и в пятидесятых годах уже учился в сельскохозяйственном институте. Он и меня звал с собой, да где уж мне было мечтать об учебе: землю не бросишь без хозяина, да и мать одну я не мог оставить… Сейчас я думаю, мать в те годы легко бы могла выйти замуж, помнится, захаживали к нам кавалеры, но мать, по-моему, давала им всем от ворот поворот… Словом, учиться я не пошел, мне и так жилось не худо, сам себе хозяин. Работать, правда, приходилось много, но к труду я с малолетства привык; одевала меня мать хорошо и деньги мне всегда давала, а по воскресеньям Томи Шоош да я в корчме первыми парнями были, цыган играл, что наша душа пожелает, и девки по нас сохли. А вот когда и Томи ушел из села, стало мне жить тоскливее. По какому-то объявлению он поступил в театральный институт, а год спустя уже играл главную роль в фильме «На свободной земле». Я три раза ходил смотреть этот фильм.
Поначалу ребята еще наезжали домой — иные на рождество, а иные и вовсе на летние каникулы — и каждый раз такое рассказывали о своей новой жизни, что я только слушал разинув рот. Матери не нравилась наша дружба: «Они тебе не компания», «Забивают голову всякой всячиной, слушать тошно», «Сбивают с толку». Мать боялась, что я отойду от хозяйства, начну на все смотреть по-другому, не так, как она. Да только недолго она за меня тревожилась, дружки появлялись дома все реже, а под конец и совсем перестали наведываться. И с каждым годом все больше молодежи разъезжалось по городам, так что скоро остался я на селе один как перст. С той поры и начал меня точить червь. Неужто я на веки вечные привязан к скотине да нескольким хольдам, на что мне сдалась такая жизнь? Встаешь раньше солнышка и весь день надрываешься хуже клячи, а вечером нажрешься куриного паприкаша, что мать приготовит, и валишься как подкошенный. Поверите ли, иной раз мочи нет даже ноги помыть, а уж на что был приучен в армии… В те годы пристрастился я к книжкам, и пуще всего запала в голову одна фраза: «Крестьянский сын не крестьянствовать учится, а сносить свою долю».
Отец, бывало, поучал меня: приведись тебе какая работа, хоть самая грязная, что с души воротит, скажем, нужник чистить, но уж коли взялся за нее, делай по совести, так, чтобы в себе самом интерес был к работе, потому как без интереса всякий труд опостылеет… Так вот за те годы, что я крестьянствовал на своем участке, ни разу у меня интерес этот не появился…
В пятьдесят седьмом дружка моего Йожи Веллера назначили главным агрономом в соседний госхоз. (Все руководство там пришлось сменить, когда растраты открылись. Потому и наш Веллер — хоть и молодой — угодил на ответственный пост.) Как-то пришел он ко мне.
— Яника, — спрашивает, — ты что, так уж любишь землю мотыжить?
— А что я, один, что ли, ее мотыжу?
— Тогда иди ко мне в бригадиры, земли будет вдоволь, ну а к мотыге и не притронешься.
Разговор наш велся на кухне, за бутылкой вина; мать моя к каждому слову прислушивалась. Переглянулись мы с ней. И почти в один голос спросили Йожи:
— А с нашей землей что будет?
— Сдадите исполу. Теперь, когда отменены поставки, желающих хоть отбавляй.
— Исполу! — возмущенно повторила мать. А я промолчал.
— Насчет мотыги — это я пошутил, — продолжал Йожи уже серьезно. — Но сам пораскинь мозгами, как дальше-то жить будешь со своими хольдами? — И выложил все то, что мне и самому не давало покоя: — А у нас ты получишь тысячу хольдов. Будет где разгуляться. Покажешь, на что ты способен. К тому же у нас курс на механизацию, самая современная агротехника.
Перевернули мне душу его слова, но я все же крепился:
— Да ведь мало я разбираюсь в вашей технике.
— Научишься! А я на что? Помогу. В школу поступишь, а потом, глядишь, и диплом в кармане. Пойдем со мной, увидишь все собственными глазами.
Мать меня не пустила. Чистые рубахи запрятала, отказалась дать денег и ножом, каким свиней колют, порезала шины на моем мотоцикле. Понапрасну я пытался втолковать ей:
— Подумайте сами, и вам легче будет, мама, не придется на старости лет надрываться. К моему заработку прибавится то, что получим от испольщика, проживем безбедно. Вам тоже отдохнуть нелишне.
Но мать уперлась: нет и нет!
— Если останешься дома, всю землю на тебя перепишу, — сказала мне.
И вот до чего же глупо человек устроен, товарищ прокурор! Спрашивается, нужны они мне были, эти семнадцать хольдов? Совсем не нужны! Да и что меняла бумага? Хольды и раньше были мои, пусть не моя законная собственность, зато и труды, и заботы, и плоды этих трудов — все было мое. Да и что такое «собственность»? При наших с матерью отношениях какая может быть дележка?! И все же… Может, во мне сработал инстинкт отца и деда — безземельных крестьян? Принял я от матери эту землю и остался дома. Через неделю-другую, правда, жалел уже… И когда нынешней весной односельчане стали прочить меня в председатели, я подумал, что уж эту возможность грех упустить. Это последний шанс в моей жизни, чувствовал я.
А теперь и этой мечте конец, — просипел он. — Кому нужен такой председатель, который и говорить может только шепотом!
Прокурор был явно недоволен. Он испытывал разочарование и досаду.
— Я не совсем понял, — с нетерпением перебил он, — какое отношение имеет к делу то обстоятельство, что вы в семье были единственным ребенком?
Парень удивленно посмотрел на него.
— Так ведь, будь у меня братья, я мог бы оставить хозяйство и уйти куда пожелаю.
— Ага, понимаю. Скажите, а ваша мать, она часто вспоминала своего мужа?
— В первые годы после войны — да, часто, а потом перестала.
— Она не говорила, что он, возможно, в плену и в один прекрасный день возвратится домой?
Парень пожал плечами.
— Ведь ясно было, что отец погиб.
Возвращаясь из больницы, прокурор думал: люди двух поколений живут вместе, под одной крышей, в одной семье, живут десять лет, двадцать, двадцать шесть. И ничего не знают друг о друге!
— Почему вы это сделали? — спросил прокурор обвиняемую во время судебного заседания.
— Потому что я подумала… — ответила женщина, она держалась по-прежнему прямо, и только голос ее выдавал, — был бы жив мой муж — сын никогда бы не осмелился пойти на такое.
— Значит, именно в тот момент вы осознали, что ваш муж погиб?
— Да.
Крестьянку оправдали. В обосновании упоминался научный термин «идефикс». Среди сидевших в зале суда крестьян никто не знал этого слова, но суть его поняли все: Тёрёк не преступница, а больная, ведь иначе как душевнобольной не назовешь женщину, которая целых пятнадцать лет после войны все еще ждет своего пропавшего мужа, все еще отказывается верить, что муж погиб, как и тысячи других. То, как прокурор сравнил этот случай с минным полем, понравилось всем, поскольку присутствовавшие в зале суда мужчины все — за исключением сына обвиняемой — прошли фронты первой или второй мировой войны, и женщины тоже, каждая по-своему, хлебнули горя в эту войну; у очень многих, как у Тёрёк, не вернулись домой те, без кого они не представляли своей жизни. Односельчане поняли, что не преступление это, а как бы несчастный случай: взорвалась мина. После войны много мин взрывалось в местах, казалось бы, совершенно безопасных, например, как у подножия черешневого дерева… где подорвался мальчонка Билаца… Ну и, в конце концов, ведь Яни остался в живых, не то что сынишка Билаца… А ведь тогда никого не привлекали к ответственности. Да и кого было привлекать? Разве что саму войну?
Все радовались, что женщину оправдали, не чувствовал радости лишь один человек: ее сын… Конечно, он любит мать и жалеет ее, но он и боится ее, и испытывает к ней отвращение. С этим ничего не поделаешь!
Судьи покинули зал, охранники тоже ушли.
Односельчане окружили женщину.
Может, и ему надо подойти к ней?
А ноги будто приросли к полу! Он думал: где же ему ночевать сегодня, завтра и потом? Сын понял, что с этой женщиной, которая когда-то была его матерью, он больше не сможет жить под одной крышей.
Мать подошла к нему сама.
— Есть у тебя при себе деньги?
Сын полез в карман, он так и не мог заставить себя посмотреть в глаза матери.
— Конечно, — прошептал он.
— Сколько?
— Пять тысяч форинтов.
— Отдай мне. Нужно расплатиться с адвокатом.
Сын протянул матери толстую пачку денег и взглянул ей в лицо.
— Я и сам мог бы с ним расплатиться.
— Ты поезжай домой пятичасовым поездом. Скотина не кормлена.
Парень не осмелился сказать, что у них в хлеву больше нет никакой скотины: всю, что была, давно забрали в кооператив. Да и кто бы стал за ней присматривать, пока он находился в больнице, а мать… Вот собаку, ту, правда, жаль. Хорошая такая собачонка, пули…
— А я поеду следующим поездом, — сказала женщина.
— Ладно, — прошептал сын.
Мать посмотрела ему в лицо.
— Ты не простыл?
— Почему вы так думаете?
— Хрипишь что-то.
— Э-э, пустяки, — махнул рукой парень. Он почувствовал облегчение уже от того, что им не придется вместе возвращаться домой. Значит, в запасе есть еще какое-то время, и он обдумает, как ему жить дальше… А и правда, как ему жить? Боже праведный, как же ему относиться к этой женщине, ведь он теперь даже не знает, кто она: мать или не мать?
Машинист паровоза слишком поздно заметил бредущую по путям старуху: стоял ноябрь, и вечерами туман рано ложился на землю. А видела ли сама женщина надвигающуюся на нее смерть, этого нам уже и не узнать никогда, друзья мои.
Перевод Т. Воронкиной.
Вдова села
Когда умирает старик, мы говорим: «Знать, пора пришла. Все там будем». Если же смерть уносит молодого, мы испытываем бессильное возмущение и жалость. Жалость по отно