ди ночи…
Жофия в отчаянии огляделась по сторонам. На другом углу палисадника, под сосною, вспыхнул огонек сигареты. Боже правый, да никак их двое! Осторожно, стараясь не шуметь, она начала закрывать окно. Огонек сигареты поплыл к калитке, и Жофия услыхала хорошо знакомый молодой голос:
— Добрый вечер, господин инженер! Какими судьбами?
— А-а, это ты, Виктор, — заплетающимся языком пробурчал Дяпаи. — Я тут говорил с Жофикой… да вот забыл сказать…
— Завтра скажете, господин инженер, — голос собеседника звучал твердо и решительно. — А сейчас поздно, только детишек перепугаете… Вы домой? Тогда пойдемте, нам по пути. — Молодой человек подхватил под руку нетвердо стоящего на ногах инженера и увлек за собой.
Жофия улыбнулась — благодарно, с нежностью. Виктор, агроном… Господи, жаль, что такой молоденький…
Она смотрела вслед удаляющимся мужчинам и, когда те отошли на порядочное расстояние, опустила жалюзи и легла в постель. Усталость сморила ее.
Под цветоводческое хозяйство кооператив отвел участок вдоль берега Рабы, чтобы вода для поливки была под боком. Хозяйство было небольшое, но доходное: какие именины, выпускные балы, праздники, свадьбы, похороны обходятся без цветов! Жаркое лето, задорная алая заря полыхала на небе, яркие цветы пестрели на земле, а среди цветов черное пятно: Жофия. Благодарный взгляд ее искал Виктора, молодого агронома. Восемнадцатилетний юнец с пушком над губой бледнел и краснел в присутствии Жофии.
— Придется заехать и в похоронную контору… — прошептал он срывающимся мальчишечьим голосом. — Если не хотите, то вам не обязательно ехать… Жофика…
— Нет, я поеду, Виктор, — серьезным тоном ответила вдова. — Надо привыкать к своей утрате.
У заднего входа похоронной конторы царило разнузданное, непотребное веселье, будто на базаре. Подвыпившие, с бессмысленными физиономиями служители сновали взад-вперед с гробами, надгробьями, венками, охапками цветов. Жофия окинула их внимательным взглядом: подметальщиков улиц да кладбищенских служителей ни с кем не спутаешь, их издали узнаешь по каким-то безошибочным признакам, внутренней неприкаянности, по физической и духовной ущербности. Профессия делает их такими или же за эту работу, вызывающую в нас брезгливое отвращение, берутся лишь те, кто не способен ни на что другое?
И вдруг среди подсобных рабочих она увидела человека, не похожего на остальных: высокого, широкоплечего молодого мужчину. Его кожа, оттененная черными волосами, казалась болезненно бледной, и, возможно, поэтому темные брови придавали лицу трагическое выражение. Впрочем, и в уголках рта пролегли горькие складки. Мужчина смерил взглядом грузовик, полный цветов, и молодую женщину в траурной одежде и, не скрывая зависти, сказал:
— Должно быть, крепко вы его любили… если столько цветов привезли ему.
— Крепко любила, — серьезным тоном подтвердила Жофия, — но похоронен он не здесь.
Мужчина смутился, пробормотал что-то невнятное и поспешил было за ворота вместе со своими товарищами. Жофия недоуменно уставилась ему вслед. Как он очутился здесь, этот мужчина в расцвете молодости и красоты, как затесался среди этого сброда? Ведь сюда попадают умственно отсталые, придурки, свихнувшиеся, безнадежные неудачники, отупелые от беспробудного пьянства, для которых это последнее прибежище перед нищенством, сумасшедшим домом или приютом для неизлечимо больных… И то правда: каково выдержать по восемь часов изо дня в день пребывание на кладбище? Да от одного сознания, что под ногами у тебя пласты мертвых человеческих тел, а ты расхаживаешь тут как ни в чем не бывало, отпускаешь шуточки, пьешь… и пыль, которую ветер заносит тебе в похлебку, — не что иное, как истлевшее в прах чье-то сердце, — да от одного этого с ума сойдешь! Не говоря уж о более грубом вторжении действительности: о нестерпимом трупном запахе в летнюю жару, о костях, поднятых на поверхность земли лопатой могильщика.
— Как вы сюда попали? — невольно вырвался у нее сочувственный вопрос.
Мрачный взгляд мужчины с благодарностью обратился к Жофии.
— Мне удалось получить здесь работу.
— У вас нет никакой специальности?
— Есть…
— Какая же?
— Я переплетчик.
— Так… в чем же дело?
— Не устроишься по специальности. Тут нет типографии.
— Ах, вон что… — женщина замолчала, не зная, что еще сказать. Они смотрели друг на друга, взгляд мужчины обжигал ее, и она потупилась; так веки невольно смыкаются, если поблизости внезапно вспыхивает пламя. Телу под черным вдовьим платьем сделалось нестерпимо жарко.
— Кто у вас умер? — услышала она голос мужчины.
— Муж, — ответила Жофия, но тут появился Мароши, завел мотор, и Жофия, долгим взглядом простясь с загадочным мужчиной, уселась в кабину. Когда машина тронулась, она почувствовала, как в душе ее что-то оборвалось и разматывается, будто клубок ниток, а конец той нитки остался в руках у бледного мужчины.
Дни ее заполнились томительным ожиданием, когда придет пора в очередной раз ехать туда с цветами.
Вторая встреча внушила ей надежду. Она поймала себя на том, что на все — в том числе и на себя самое — смотрит глазами того мужчины.
После третьей встречи она уже много знала о нем — но еще больше оставалось ей неизвестным. Она знала, что мать его живет в Вамошсигете, в селе по соседству с Пюшпёкваром. Сам он устроился было на работу в Сегеде, но его уволили. В Пюшпёкваре и предприятий почитай что никаких, да и строительная лихорадка обошла его стороной; текстильной фабрике, спиртзаводу, авторемонтной мастерской и на бойне требуются только квалифицированные рабочие. Так и попал он в похоронную контору… Такой интересный мужчина — и неженатый… почему бы это? Может, пьет или равнодушен к женскому полу как таковому? И с какой стати было учиться на переплетчика, когда родом он из окрестностей Пюшпёквара, где не то что типографии нет, но даже газета и та не издается? Узнать бы, что это за учреждение такое чудно́е, где он в Сегеде работал: поначалу кожа у него была болезненно белая, а на кладбищенском солнцепеке смуглеет прямо на глазах! Интересно, за что его уволили и почему взяли на работу только в похоронную контору, когда грузчиков везде не хватает — и на текстильной фабрике, и на бойне?.. Все дни ее до отказа были заполнены этими волнующими вопросами. И ни на один из них Жофия не могла найти ответа; все существо ее пребывало в смятении, и взбудораженность эта наполняла ее чувством какого-то страха и счастья одновременно. «Тронулась я, что ли?» — корила она себя в минуты отрезвления, а при этом как бы со стороны — глазами таинственного мужчины — присматривалась к себе: как она выглядит, поддавшись увлечению. Мужчину звали Агоштоном. Агоштон Чер.
Накануне очередного выезда в похоронную контору к ней зашел Деметер Реже, председатель кооператива, человек рассудительный и отзывчивый: в село приезжает делегация советских колхозников, хорошо, если бы среди встречающих была хоть одна женщина. Отказать председателю было неловко. Это оказался самый мучительно долгий день в ее жизни. На собственном опыте познала Жофия, как непримиримы друг с другом любовь и время и насколько изнурительно прислушиваться к тому, что творится внутри, в твоей душе, а внешне ничем не выдавать своих чувств. К вечеру, когда она, вконец измученная, избавилась от множества улыбчивых, раскрасневшихся от выпивки физиономий, от множества деликатно отстраняемых мужских рук, от бесконечного поднимания своей единственной и недопитой рюмки и вырвалась домой, она даже не удивилась, застав в кухне Агоштона, а лишь испытала безмерное облегчение.
Агоштон вел задушевную беседу со свекровью, которую величал уже тетушкой Мани, а старуха внимала ему с самозабвенным интересом человека, вдруг преисполнившегося сознанием собственной важности. Младшенький внучек уснул у нее на руках, а ей и невдомек было уложить его в кроватку. Габорка ползал по кирпичному полу со своим заводным автомобилем; а ну как малыш простудится? Хоть и лето, зато на дворе уже вечер. В Жофии вспыхнуло раздражение, которое она всегда была вынуждена подавлять, понимая, что во многом зависит от свекрови: что ей нужно здесь, этой старой карге?
— Агоштон хочет устроиться на работу в нашем кооперативе, — сообщила Буркалиха тоном заступницы. — Я ему говорю, что председатель для нас — свой человек, и дом нам достроить помог, да и тебя привечает. Если ты замолвишь словечко, то все уладится, и Агоштон переберется сюда на работу.
— Ясное дело — уладится, — со счастливой улыбкой ответила Жофия, а затем, извинившись, занялась делами: выкупала и уложила ребятишек, смыла и с себя множество жадных мужских взглядов, налипших за день, после чего улыбнулась в зеркало своему отражению. Накинув халат, она вышла на кухню и приветливо сказала: — Не сердитесь на меня, Агоштон, и вы, мама, но я так устала… Завтра я поговорю с председателем.
Пока Буркалиха собиралась — укладывала в сумку смородину, зеленую фасоль и молодую картошку, — Жофия улучила момент, чтобы шепнуть расстроенному мужчине:
— Я бы попросила вас потом вернуться, но вы, чего доброго, подумаете… будто я и с другими так… сразу… а я ни с кем, кроме мужа…
Жофия закрыла за ним дверь, погасила свет во всем доме, прошла на застекленную веранду, села в кресло и стала ждать. Перистые облака то густо застилали небо, то рассеивались, давая выглянуть полумесяцу.
Со стороны сада мелькнула длинная тень, и кто-то легонько стукнул в стеклянную дверь.
— Я убил человека, — сказал мужчина и вытащил руку из-под ее головы, не дожидаясь, пока она сама оттолкнет его. Жофия не шелохнулась. Она была счастлива. Его объятия раскрыли перед нею новый мир, о существовании которого она догадывалась, хотя ей и не доводилось прежде его изведать. Женщина расслабилась телом и душою, и тяжелый смысл слов просто не воспринимался ею. Убили человека, родили человека — разницы она не ощущала. А ее мужа тоже убили?.. Тот машинист паровоза, выходит, тоже убил человека?..
— Расскажи мне, — попросила она.