о мужика привести? Ну уж дудки!
Жофия пришла в себя, услышав отчаянный рев ребятишек: их напугали крики бабушки. Не дай бог еще соседи услышат! Жофия содрогнулась, к глазам у нее подступили слезы. Она подхватила детей и потащила их к дому. Свекровь кричала ей вслед о поруганной памяти сына, упрекала в бесчестье, неверности, в бесстыжем поведении. — Еще, глядишь, и костюмы моего сына чужому достанутся!.. И пальто кожаное!.. И часы наручные!..
— Не кричите, мама, — умоляла ее Жофия. — Войдите в дом или совсем уходите отсюда.
— Это правда, что он из тюрьмы вышел? — завопила в ответ старуха. — Теперь я верю: нечего сказать, ловко присмотрел, кого можно обобрать, где есть чем поживиться.
Жофия в ужасе обернулась с порога:
— Неправда!.. Что вы говорите?.. С чего выдумали такую нелепицу?
Буркалиха решительно двинулась к калитке.
— Я этого не допущу!.. Рано радуешься… Я внуков своих не оставлю… Родного сына моего дети кровные…
Остальных слов ее Жофия не слышала, она захлопнула за собою дверь. Какое-то дурное предчувствие точно сковало ее, даже не было сил утешить перепуганных детей.
По пути с работы мужчины еще какое-то время заглядывали к Жофии: «Не надо ли чего, Жофика?» — но, неизменно встречая вежливый отказ незнакомца: «Спасибо, мы ни в чем не нуждаемся», постепенно отстали. Агоштону попался на глаза старый, потрепанный молитвенник, и по вечерам он приводил его в порядок с помощью немудрящего станка для ручных переплетных работ. Габорка, мальчик постарше, взобравшись на табуретку, внимательно наблюдал за его работой. Жофия прибирала в доме, запускала голосистую стиральную машину, гладила, стряпала обед на следующий день. Ложились они рано и в постели не могли насытиться друг другом: женщина, которая лишь теперь по-настоящему познала любовь, и мужчина, которому десять лет было отказано в любви.
Однако счастливы они были только по вечерам и ночами. Жофия заметила, что относиться к ней стали гораздо прохладнее.
В цветоводческой бригаде, не считая подсобных рабочих в разгар сезона, трудилось семь женщин. Среди них была Бори Чирмас, мужеподобная старая дева лет пятидесяти с гаком; ходила она в холщовых штанах и кепке, курила самокрутку из дешевого крепкого табака и не пренебрегала выпивкой, благодаря чему приятелей-собутыльников у нее было хоть отбавляй. Она все про всех знала и любую сплетню, переврав, передавала дальше. И все-таки всегда находились охотники послушать ее; должно быть, людям казалось, что сами они несравненно лучше тех, кому перемывают кости. Солоно приходилось лишь тому, кто дал пищу для пересудов. Как-то раз, перед началом работы, Жофия нечаянно услышала из раздевалки пронзительный голос старой сплетницы:
— …До сих пор только пастуху-цыгану строили дом всей общиной, да ведь у него двенадцать человек детей на шее… Зато и он в долгу не остался: пятеро сыновей на кирпичном заводе работают. А эта шлюха ловка, нечего сказать! Дом ей отгрохали со всеми удобствами, будто барыне какой, — я бы, например, нипочем на такие подачки не согласилась! — а она на все готовенькое привела проходимца какого-то. Между прочим, в тот дом и мои денежки вложены, да и ваши трудовые тоже… А она подцепила бандита с большой дороги, и теперь голоштанник этот все имущество Яни Буркали к рукам прибрал, худо ли ему живется — как сыр в масле катается… Вот помяните мое слово: он еще перережет глотку кому-нибудь, с такого бандюги станется… Не зря мужики в корчме грозятся, что вдове это даром не пройдет…
У Жофии щеки горели, как от пощечин; неловко было, что она нечаянно подслушала чужой разговор, но теперь по крайней мере стало ясно: селу известна ее тайна. С этого дня Жофия замкнулась в себе, работала молча, сама ни с кем не заговаривала, да и к ней больше не обращались с вопросами: «Как ты? Как тебе живется? Что детишки, подрастают?..»
Виктор, молодой агроном, сторонился ее, и Жофия не знала, из ревности или от презрения к ней.
Как-то раз, когда Жофия зашла в ясли за ребятишками, воспитательница, с которой они когда-то вместе учились в школе, увлекла ее в сторонку и встревоженно зашептала:
— Сегодня заходил Кирайфёльди, районный врач. Это, говорит, нетерпимое положение, что воспитанников на десять человек больше, чем законных мест. В корне неправильно было принимать детей, когда матерям пока еще положен оплачиваемый отпуск. Могли бы и дома посидеть с ребенком.
— Меня это тоже касается? — спросила Жофия. — Но ведь он самолично дал разрешение, чтобы моих детей приняли вне очереди.
— Я напомнила ему об этом, — сочувственно ответила воспитательница. — Но он возразил, что тогда, мол, была другая ситуация. Тогда ты была одна, а теперь у тебя появился… сожитель.
— Мы поженимся… — вспыхнула Жофия.
— Есть, говорит, и другие женщины, которые с радостью вернулись бы на работу, — продолжала воспитательница. — И пользы от них было бы больше, они могут не только в земле копаться…
— Кто, например?.. — У Жофии даже горло перехватило от обиды. Долгие недели после обрушившегося на нее несчастья доктор лечил ее от нервного расстройства, и даже после того, как ее жалобы на бессонницу, чувство страха, приступы истерии прекратились, заботливый страж здоровья время от времени навещал ее. Выходит, и его побуждениями двигало лишь мужское любопытство, мужская страсть!..
— Хидегкути, уборщица в школе. — И бывшая одноклассница сочувственно посоветовала: — Хорошо бы тебе самой поговорить с врачом…
Неужели он подложит мне такую свинью? — думала Жофия.
Когда она шла по улице, ей чудилось, будто люди шушукаются у нее за спиной; стоило ей войти в лавку, и казалось, будто разговоры смолкают при ее появлении. Она не позволяла этому болезненному чувству отверженности возобладать в душе и утешила себя тем, что любое чудо в диковинку не дольше трех дней, а там люди свыкнутся и стерпятся с переменами в ее жизни. Как ей хотелось, чтобы что-нибудь случилось сейчас в селе: пожар, кража со взломом, самоубийство…
Агоштону она не стала пересказывать свои страхи, к чему тревожить его. А вдруг все это ей мерещится? Виктор сторонится ее, потому что у него у самого сердце ноет; злопыхательство Бори Чирмас и мнение села — не одно и то же, да и доктор, возможно, опасался проверки, вот сгоряча и сорвалось у него с языка…
После рабочего дня они с Агоштоном обихаживали сад: окапывали, опрыскивали, поливали. Вместе радовались первым зеленым помидорам, первой спелой черешне. Каждый вечер они начисто подметали двор, поливали цветы в палисаднике и негромко обсуждали свое житье.
— Откуда все об этом узнали? — размышляла вслух Жофия. — Неужели председатель разболтал-таки?
Агоштон чуть заметно пожимал плечами.
— Может, и так. Ведь в документах у меня значится, что я вышел из исправительной колонии…
— А на работе… как к тебе относятся?
— Я стараюсь уживаться с людьми, да и ко мне относятся по справедливости, видят, что я от дела не отлыниваю. Спрашивать ни о чем не спрашивают, только… смотрят. Кому в глаза ни заглянешь, в ответ — испытующий взгляд. Пытливый и сочувственный: что же ты натворил, черт твою душу знает! Или недоверчивый: чего на этот раз от тебя ждать?.. На другое отношение я и не рассчитывал, офицер-воспитатель не раз предостерегал: легко поскользнуться, трудно потом на ноги встать…
Еще как трудно-то, думала про себя Жофия.
— В похоронной конторе и то на меня смотрели свысока, — продолжал Агоштон, как бы примирившись со своей участью. — Может, на их месте и я вел бы себя точно так же… Но мне пришлось бы пройти через это, даже не будь тебя со мной. Вдвоем легче…
— А бригадир?
— Дяпаи?.. Он не слишком-то жалует меня, норовит к каждому пустяку придраться. «Ты зачем пинаешь свинью? Будет вся в синяках — не возьмут на экспорт!» Черта с два ее пнешь, как же! Но ведь если не подгонять, одними уговорами ее в кузов не загонишь! Скверный характер у человека… Я уж стараюсь не давать ему повода к придиркам.
Счастье еще, что Дяпаи не председатель, думала Жофия, и не в его власти уволить удачливого соперника.
Однажды субботним полднем, когда у Жофии был выходной, к ней заявилась свекровь. Жофия развешивала белье во дворе, когда одетая во все черное старуха распахнула калитку и вошла как к себе домой. Может, мириться пришли? Но когда свекровь приблизилась, по трагической маске боли, застывшей на ее лице, стало ясно, что хорошего не жди. Жофия постаралась поскорее провести ее в кухню.
— Садитесь, мама, — насилу выдавила она из себя.
Старуха, выпрямившись, точно кол проглотила, уселась на самый краешек табуретки. Она была настолько уверена в своей правоте, что заговорила, не повышая голоса:
— Он — убийца. Ты знала об этом?
Для Жофии померк белый свет. Выходит, прознали… Теперь все кончено!
— Неправда! — бессильно прошептала она.
— А я тебе говорю — убийца, — повторила женщина. — Вчера я наведалась в его деревню. Думаю, дай разузнаю, что это за птица такая выискалась… С матерью потолковала. Даже мать родная и та его не оправдывает… Несчастная женщина, ее только пожалеть можно… А потом я зашла в кондитерскую, и заведующая мне все как на духу выложила. Она тоже родом из Вамошсигета и всю семейку Чер знает как облупленных. — Надо помешать, не дать ей досказать, чувствовала Жофия, но не решилась и рта раскрыть; безвольно, охваченная каким-то странным любопытством, слушала она свекровь. — Случилось все в субботу вечером. Был у этого Агоштона закадычный дружок, Тиби Варга его звали. Уж до того они были дружные, водой не разольешь, вместе за девушками ухаживали, вместе в кино ходили и на мотоцикле к Балатону ездили тоже вместе. Вот и в тот раз они вместе попивали вино в корчме, вдвоем за столиком, остальные посетители только тогда спохватились, когда эти дружки уже за грудки́ хвататься начали… Из-за чего они поссорились, так и не выяснилось, потому как Агоштон и на суде не признался, знай твердил, что был, мол, выпивши и ничего не помнит. А в корчме люди слышали только, как Агоштон заорал не своим голосом: «Врешь ты все! Не верю, она не такая!» Их разняли, и Тиби этот самый вроде как домой отправился. Чер пропустил еще стаканчик и тоже пропал из корчмы куда-то. Тиби обнаружил шофер, который на рассвете молоко отвозил, на полпути между корчмой и домом, на обочине шоссе, в луже застывшей крови. Его ударили ножом в бок. Убийца еще спал, когда за ним явилась милиция.