Жофия подавленно молчала. Буркалиха явно была довольна произведенным впечатлением.
— Говорят, что удар был нанесен сзади, — злорадно добавила она. — Рана у парня оказалась с правого бока, под мышкой, а в такое место попадешь только сзади… Если, конечно, не левша… Он левша?
— Не знаю… Но он не убийца, — сбивчиво заговорила Жофия. — Верно, он ударил ножом, но в драке, а это совсем другое дело!
— Выходит, ты знала? — Свекровь оторопело уставилась на нее. — Ты знала, что он убил человека?
— Он не нарочно… выпивши был… Он и сам не помнит, как у него в руке нож очутился.
— По-твоему, получается, он вовсе и не виноват, что ли? — Буркалиха в себя не могла прийти от изумления. — Безвинный убийца — да нешто такое бывает! Мне тоже иной раз кажется, что в сердцах убить готова, а рука вот не поднимается. Но если кто человека убил, тот и есть убийца, по-другому не назовешь.
— Значит, и тот обходчик, который спьяну уснул и мужа моего на тот свет отправил, тоже убийца? — спросила Жофия. — Ведь он тоже человека убил!.. Только его все жалели: ах, бедняга! Он не виноват, ведь он не нарочно! — Начала она несмело, но затем решительно ухватилась за эту мысль. — Агоштон тоже не желал смерти другому. Он повинен в том же, в чем и обходчик: что был выпивши… И за вину свою поплатился.
— Стало быть, ты знала, что он убил человека, — не скрывая ужаса, свекровь подвела итог их разговору. — И у тебя хватает духу касаться руки убийцы! — Она резко поднялась и с отвращением отодвинулась подальше. — Дело твое, Жофи. Этот грех — на твоей совести. Но я не позволю, чтобы внуков моих, детей моего сына, гладил по голове убийца! Чтобы убийца воспитывал их! — Старуха направилась было к двери, но внезапно остановилась и испуганно оглянулась на невестку. — А ты не боишься, что в один прекрасный день он опять… Нет, я не оставлю своих внуков в этом доме!
— Чего же вы хотите, мама? — испуганно крикнула Жофия ей вслед.
— В суд пойду!
Ясно как белый день, что назавтра об этом будет знать все село. Старая Буркалиха станет искать себе сторонников — и кто не посочувствует матери, потерявшей сына и защищающей его поруганную память? Переходя из уст в уста, эта история будет с каждым разом все больше искажаться, пока не обретет окончательную форму в таком варианте: Агоштон наперед замыслил убийство, нанес предательский удар в спину и постарался замести следы, подкинув труп на середину шоссе, под колеса молочного фургона… Но больнее всего ранило ее одно обстоятельство: где произошло это несчастье — в корчме, в пылу драки, или же позднее, на безлюдной улице, без свидетелей; скупое признание Агоштона не во всем совпадало с рассказом свекрови.
Агоштон сразу же заметил, что она взволнована.
— Что стряслось, Жофика?
Она тянула с ответом, потому что сама не была уверена, стоит ли говорить об этом. Не лучше ли просто выбросить из головы это небольшое расхождение?
Но вечером, когда они легли спать и Жофия не смогла ответить на ласки мужчины, а тот, потрясенный, безмолвно примирился с этим, у нее невольно вырвалось:
— Скажи, Агоштон, та… история случилась в корчме или потом, на улице?
Она почувствовала в темноте, что мужчина приподнялся на локте. Не поворачивая головы к ней, он глухо спросил:
— Ты проводила дознание?
— Не я, — измученным голосом произнесла она. — Все село.
Агоштон долгое время молчал, а Жофия с замиранием сердца ждала. Если он ответит: на улице, она спросит: «Зачем же ты рассказал мне по-другому?» — «Мне не хотелось вдаваться в подробности, потому что тяжело говорить об этом, надеюсь, ты и сама понимаешь?» И тогда она успокоится, потому что понимает, как тяжело ему ворошить прошлое.
— В самую первую ночь, — заговорил наконец мужчина, — мы договорились с тобой, что больше к этому разговору возвращаться не станем… Только начни — и не будет ни конца, ни края… У меня была возможность за десять лет обдумать происшедшее. Я и сам не знаю, как все вышло. Поверь мне, Жофика: ума не приложу, что заставило меня схватиться за нож… Но что бы это ни было — какое-то допотопное чудище, затаившееся в подсознании и неожиданно вырвавшееся на волю, — я жестоко раскаялся и искупил свою вину. Нет! — запальчиво перебил он себя. — Такой вине нет искупления! Я сам, в собственных глазах — как ни крути — всего лишь преступник. Не хочу и в твоих глазах быть только им, не хочу, понимаешь?! Надеюсь, что во мне есть что-то и другое: любовь, нежность, доброта, трудолюбие, выдержка, любознательность… Если мы будем снова и снова вытаскивать эту тему, нам из нее не выкарабкаться… Не мучай меня, Жофика! Лучше помоги мне, облегчи мою участь!
Жофия разочарованно молчала. В конечном счете безразлично, произошло это в корчме или на улице… но если безразлично, то почему бы ему и не ответить одним словом? Не легче ли произнести одно слово, чем пускаться в эти долгие оправдания?
— Я только одного не понимаю: почему ты сказал, что в корчме…
— Не все ли равно? — резко оборвал ее мужчина. Такого тона у него Жофия до сих пор не слышала.
— Да, конечно. И именно поэтому…
— Сейчас тебя интересует эта подробность, завтра — другая, скажем, какой длины был нож… Послезавтра — из-за чего мы поссорились… потом — кто он мне был, этот парень… А потом до конца жизни мы пытались бы с тобой выяснить, не наблюдалось ли у меня в детстве садистских наклонностей.
— Мне хочется лучше узнать тебя, — пыталась оправдаться Жофия. — По-моему, это вполне естественно…
— Я ведь не спрашиваю тебя, — сказал мужчина все тем же, непривычным для нее тоном, — что ты делала до меня.
Жофия, оскорбленная до глубины души, села в постели.
— Что я делала? Мне нечего таить: родила двоих детей и похоронила мужа… Моя жизнь вся на виду.
— В жизни каждого есть своя тайна! — изрек мужчина.
Жофия ахнула, как от удара.
— Может, у тех, с которыми ты до сих пор имел дело, и были свои тайны, — вырвалось у нее. — А нам скрывать нечего.
— Еще бы, ведь тут собрались одни праведники! — скрипнул зубами мужчина. — Дети — ангелы и взрослые — святые!
— Агоштон! — вскрикнула женщина. — Что с тобой? Я ведь только спросила.
— Мне не вынести, если и ты… — мужчина задыхался от волнения, — будешь видеть во мне преступника! Не могу! Уж лучше мне уйти! — И он вскочил с постели.
Жофии сделалось донельзя стыдно. У человека и без того вся душа изранена, разве можно так жестоко и несправедливо терзать его! Ведь он не вводил ее в заблуждение, не втирался обманом в ее доверие, честно, как на духу, признался ей во всем… В ее воле было прогнать его сразу же. А если уж она приняла его тогда, то принимай таким, каков он есть.
И сколько она сама намучилась раньше, когда видела, что мужчинам нужно лишь ее тело, а до жизни ее никому интереса нет. Ни вдовство ее, ни дети-сироты — никого это не волновало. На собственном опыте она испытала, до чего это унизительно, если человек нужен кому-то не такой, как он есть, не весь целиком, а как бы процеженный, точно снятое молоко. Давай хотя бы вдвоем любить друг друга, а недругов у нас — хоть отбавляй!
Она обняла мужчину, силой уложила его опять в постель и осушала поцелуями скупые мужские слезы, пока их обоих не сморил тяжелый сон.
— Меня уволили, — глухо сказал мужчина.
Жофию будто внутри и снаружи крапивой ожгло — такая ее охватила тревога.
— Как это? Почему?
— Утром Дяпаи вызвал меня в контору и заявил, что больше в моих услугах не нуждается, поскольку шоферы не желают со мной работать. Что-то я до сих пор не замечал, говорю я ему, будто кто из шоферов, при ком я находился грузчиком, выказывал недовольство мною. Конечно, косятся на меня, но точно так же они относились бы и к любому чужаку, затесавшемуся в их среду. Может, оно так и было, говорит Дяпаи, а только на днях им стал известен один факт, из-за которого их отношение в корне изменилось. Что еще за факт? — спрашиваю. Инженер ухмыляется злорадно: «Не допытывайтесь. Вам же хуже будет, если я скажу…» Я, конечно, сразу догадался, в чем дело… — Агоштон горестно задумался. — Ума не приложу, как они дознались. Ведь справку из колонии я никому не показывал.
Жофия испытала жгучую ненависть к свекрови. Раззвонила на весь свет. Будто позор — если это угодно считать позором — ложится только на невестку, а ее не касается! Выходит, для этого она после смерти сына держала невестку за юбку, стерегла ее! Хрычовка старая, совсем из ума выжила! Будто покойнику не все равно, чем его жена занимается!.. Да и вообще, с какой стати на селе решили, что она смолоду должна заживо похоронить себя?! Нет и не может быть такого закона, который бы шел противу человеческого естества!.. Не по нутру им, что она выбрала Агоштона. А у нее и выбора-то не было, ведь ни один из местных ухажеров не спешил свататься… С Буркалихи, пожалуй, станется сдержать свою угрозу: чего доброго, в суд обратится или в опекунский совет. Нет, Жофия не боялась, что из-за Агоштона у нее отберут детей — права такого не имеют, да и она ни за что не согласится, но нервы, конечно, попортят. А нервотрепкой она уже и так сыта по горло.
— Худые вести не лежат на месте, — беспомощно развела она руками, — а село твое недалеко…
Что же теперь делать? Сходить на пару с Агоштоном к свекрови, повиниться перед ней, попробовать улестить ее?.. А может, вместе с ним наведаться на кладбище, к мужниной могиле?.. Выбрать субботний день, когда половина села на кладбище, могилы обихаживает. Пусть видят, что память о муже она блюдет, но ведь жить ей с живым, а не с покойником!.. Нет, от Буркалихи добра не жди, набросится на них с поливальной лейкой и прогонит от могилы — стыда не оберешься.
— А шоферы как отнеслись к этому? — спросила она.
Агоштон опустил глаза.
— Я не стал их испытывать, Жофика. Сдал ключ от шкафчика в раздевалке и — домой… Парни из бригады во дворе были, каждый своим делом занимался, и никто не спросил, куда и почему я ухожу…
— И что же теперь будет? — подавленно спросила Жофия.