— Вам известно его местонахождение?
— Неизвестно.
— Следовательно, ваш супруг пропал без вести?
Женщина отвечает не сразу:
— Я вообще не получала никаких вестей… Ни во время войны, ни после… И никто из тех, кто был с ним вместе на фронте, ко мне тоже не приходил… Ко всем приходил кто-нибудь, даже к тем, у кого… — здесь женщина запинается, точно не решаясь вымолвить вслух, как бы не накликать беду, — даже к тем, у кого… Вот и к Богнарам… Прошлый год… из Австралии… А от моего ни слуху ни духу.
— Когда вы в последний раз получили известие от мужа или о муже?
— Я не получала… ни разу… Когда уходил, сказал, что вернется. Вернется, и все тут.
— Прошу вас подробнее, что еще он сказал, когда уходил? — Прокурор навалился на край стола, глаза его впились в глаза женщины, на стиснутых кулаках вздулись жилы, у крыльев носа блеснули капельки пота. — Что еще он сказал? Постарайтесь припомнить все подробности… Ночью их провозили через село… Железнодорожная станция была полностью затемнена, в вагонах тоже нигде не было света… Вы в мешочке передали ему харчи на дорогу: каравай хлеба, шмат сала, килограмм сахару…
Женщина вспоминала, по ее блуждающим глазам было видно, что она далеко отсюда в кромешной тьме стоит на станции у огромного замершего эшелона… дала ему свитер и две пары теплых носков…
— Ваш муж соскочил с поезда, — продолжает тоном гипнотизера прокурор, — обнял вас и тут же прыгнул обратно в вагон, потому что состав стоял всего минуту. Что он вам тогда сказал? Что?
— Он сказал, — женщина по-прежнему была там, на станции, отдаленной от этой минуты пятнадцатью годами: — «Береги себя, Мариш, и сына, береги хозяйство. Чтобы, когда я вернусь, все было в целости».
— И вы не сумели сберечь! — Голос прокурора хлестнул, как удар кнута. — Сын внес все имущество в кооператив. Частного хозяйства больше нет! К чему же теперь вернется ваш муж?! Но ваш муж не вернется. Он погиб! Понимаете? Умер!
Женщина вытянулась и застыла, глаза ее расширились. Губы шевелились, но слов долго не удавалось разобрать:
— Умер… Мой Янош… Умер…
Женщина рухнула на скамью и зарыдала почти беззвучно.
Суд объявил перерыв, зал освободили от публики. Крестьяне чуть не до вечера возбужденно толпились в широком коридоре суда, однако заседание в этот день не было продолжено: подсудимая так и не смогла успокоиться. На следующее утро в переполненном зале снова раздался голос судьи:
— Обвиняемая, встаньте.
Крестьянка встала.
— Ваше имя?
Слабый голос женщины был едва слышен:
— Вдова Яноша Тёрёка.
Прокурор, ознакомившись с материалами дела, решил, что особых трудностей не предвидится. И был слегка разочарован: легких дел он не любил. А этот случай казался простым, как уравнение первой степени.
Сначала он допросил подсудимую и главных свидетелей, но эти допросы больше походили на сопоставление уже имеющихся протоколов с прямыми показаниями.
Итак, как же все-таки произошло покушение на убийство?
Был конец января. Организаторы кооператива вот уже неделю жили в селе, заявления от желающих вступить в товарищество по совместной обработке земли поступали одно за другим.
Яни Тёрёк каждый вечер возвращался домой чуть под хмельком, засиживался с дружками где-нибудь в погребке. Следует упомянуть, что все приятели Яни были старше его, люди в летах и, как правило, семейные, потому что из парней его возраста почти никого и не осталось в селе… Так что Яни волей-неволей прибился к мужчинам постарше, чтобы не быть одному. И постепенно парень, на добрый десяток лет моложе своих приятелей, стал пользоваться среди них авторитетом. А надо сказать, что Яни вовсе не был силачом, из тех, кого уважают за литые мускулы, Яни брал умом. Еще подростком он выделялся своей любознательностью, его интересовало все и вся, а уж после того как он вернулся из армии, никто на селе лучше Яни не разбирался в международной политике, в кинофильмах, тракторах и спутниках, знал он толк и в откорме скотины, и в разных сортах кукурузы. И язык у Яни был подвешен что надо. За словом в карман не лез и мог такое завернуть, что другим и возразить было нечего.
— Ведь чую, язви твою душу, что ты не прав, — говаривал, бывало, Яни кто-нибудь из приятелей, — да тебя не переспоришь…
Стоило Яни шагнуть на порог, как скука мигом выскакивала через окно, а то и через оба — конечно, если окон было два.
Однажды вечером возвратился он домой от приятелей; мать хлопотала по хозяйству, и он сообщил ей новость:
— Меня прочат в председатели.
— Какие такие председатели?! — удивилась мать.
— В председатели кооператива.
Мать долгое время молчала оторопело.
— Значит, ты вступил?
— Вступил.
Женщина снова замолчала, испуганно уставясь на сына. Парня это вывело из себя.
— Ведь земля-то моя! — грубо бросил он.
Яни сказал правду, потому что и скот, и сам участок земли, за исключением дома и на редкость плодоносного сада, был его личной собственностью. Два года назад мать сама «записала» их за сыном, однако на причины и обстоятельства этой передачи имущества прокурор поначалу не обратил внимания.
Парень улегся спать у себя в комнате, а мать, должно быть, не один еще час просидела на кухне (в отделение милиции она прибежала после двух ночи); потом она взяла топор, которым кололи дрова, вошла в комнату сына и топором ударила его по шее.
После она, видно, пришла в себя или просто испугалась содеянного; во всяком случае, она сразу же перевязала рану и бросилась в отделение милиции.
«На первый взгляд действительно все просто, — думал прокурор. — Перед нами мелкий землевладелец, или, как теперь принято говорить, крестьянин-середняк, правда, не мужчина, а женщина, но это неважно. Пятнадцать лет она не хуже мужчины в одиночку тянула хозяйство. «Моя земля», «мой скот», «мое» стали, что ни говори, смыслом ее жизни; а когда ее лишили смысла жизни, она отважилась на убийство. Аналогичные ситуации бывали, — думал прокурор, — и специальная и художественная литература приводит тому массу примеров; спрашивается, почему бы подобному не повториться весною 1959 года? В ту весну сотни тысяч крестьян вступили в кооперативы, и далеко не каждый собственник решается на убийство ради нескольких хольдов своей земли, более того, насколько мне известно, это единственный случай. И все же случай этот характерный, простой и ясный по социальной мотивировке. Даже слишком простой и ясный, чтобы не заставить задуматься», — наконец, заключил прокурор.
Эксперты-медики пребывали в недоумении: женщина психически нормальна. Умственно отсталой ее тоже не назовешь, более того, она — толковый и сообразительный человек, симптомы паранойи отсутствуют, навязчивые идеи ее не преследуют. Каких-либо иных признаков психической патологии также не обнаружено. По отношению к собственному сыну никаких нездоровых комплексов у нее нет. Через трудности, связанные с климаксом, подсудимая уже прошла. Разумная, много пережившая на своем веку, но трезвая и рассудительная женщина.
Вот только земля. Ее земля…
Прокурор и сам был родом из крестьянской семьи.
— Быть может, вы боялись кооператива? Что вас толкнуло на преступление?
— Нисколько не боялась. Я даже и не задумывалась никогда, что оно такое, этот кооператив.
— Тогда, может, вы боялись, что придется бедствовать? Боялись, что на старости лет и умереть не дадут в родном углу?
— Вот уж нет. Ведь дом-то у меня свой собственный, и сад тоже. Да отпиши я дом хоть кому, любой прокормил бы меня до самой смерти.
— Следовательно, землю свою было жаль отдавать? Поэтому и решились…
— Оно, конечно, свою землю всякий жалеет. Да ведь и земля-то была теперь не моя, а сына. Так что чего уж было особенно-то ее жалеть.
— Тогда почему же вы это сделали?
— Потому что он вступил.
— Потому что вас не послушался? Потому что против вашей воли пошел, не посоветовался с вами?
— А чего ему со мной советоваться? Он и сам уже взрослый человек.
— Тогда почему же?!
— Потому что он вступил.
— Что значит «потому что он вступил»? Если причина ни в одном, ни в другом, ни в третьем, тогда в чем же?
Но на этот вопрос женщина не могла ответить. Она молча сидела, тоскливо уставившись в одну точку, скрестив на груди руки. С тех пор как ее арестовали, она не проронила ни слезинки. Даже когда ей сказали, что сын ее останется жив, только не сможет говорить громко, потому что у него повреждены голосовые связки, она не выказала ни радости, ни разочарования. Просто кивнула головой.
Прокурор зачитал крестьянке протокол допроса и дал подписать его. Заскорузлые, скрюченные от тяжелой многолетней работы пальцы выводили каракули: «Тёрёк Янош».
Прокурор снисходительно улыбнулся:
— Вы забыли добавить «вдова».
Женщина вздрогнула, будто ее ударило током:
— Не вдова я!
Прокурор на секунду лишился дара речи.
— Но как же…
— Он вернется, — твердо проговорила женщина, и по лицу ее прокурор понял: чтобы быть уверенной в этом, она готова на все. — Он вернется. Он обещал.
Прокурора трясло как в лихорадке, когда он, пошатываясь, вышел из камеры. В коридоре он вынужден был на минуту остановиться, прижаться лбом к холодной шершавой стене. Это же яснее ясного: из-за этой своей уверенности она готова пойти на убийство. И пойдет на убийство еще раз. Потому что однажды она уже решилась на это.
В воображении прокурора возникло заминированное поле. Зеленый, кажущийся таким мирным луг. Молодой человек, ни о чем не подозревая, ходит через этот луг. Ходит целых пятнадцать лет. Но однажды он делает случайно шаг в сторону и натыкается на мину, оставшуюся здесь еще со времен войны. И мина взрывается. Позднее прокурор допросил сына. Для снятия допроса пришлось навестить парня в больнице. Пострадавший мог говорить только шепотом и с большими паузами.
— Я рос единственным ребенком в семье и в детстве очень страдал от одиночества… Вы можете подумать, товарищ прокурор, что это не относится к делу, но вот увидите, отсюда все и пошло… Отец мой был красивый мужчина, он служил в батраках у родителей моей матери. Мать нипочем не хотели отдавать за него, да оно и понятно — единственная дочка, хозяйство богатое, приданого — сундуки, родители прочили ей в женихи только ровню из семей позажиточнее и уж, конечно, не Яноша Тёрёка, у которого даже справных сапог и тех не было, но мать уперлась, грозила руки на себя наложить, в колодец броситься, если не выдадут ее за Тёрёка… В крестьянстве, известное дело, землю испокон веку любили, и теперешние, которых наделили, любят еще сильнее, должно, потому, что всякая любовь поначалу жгуча. Мой отец от земли стал как одержимый, с какой-то яростью набросился на хозяйствование. И сколько раз, бывало, внушал он мне, когда мальцом, лет семи-восьми, тащил спозаранку в поле: «Каждую мелочь примечай, как и что надо делать. Запомни: эта земля — твоя… Тебе на ней быть хозяином!»