Я последовала указаниям Роба. Когда я завернула за угол, резкий ветер ударил мне в лицо. Было холодно, градусов десять ниже нуля. Солнце только что взошло, но с ноября по январь оно не поднималось над горизонтом выше уровня глаз, и потому слепило меня. Когда я немного отошла от гостиницы, со мной поравнялась женщина. Она не улыбалась и казалась совсем неприветливой.
— Где ваша шапка? — спросила она по-русски. — На улице слишком холодно.
Я улыбнулась и ответила, что оставила шапку в гостинице. Женщина сказала, что мне непременно нужна шапка. Я поблагодарила ее, после чего она развернулась и пошла прочь. Пожилые женщины в Советском Союзе следили за здоровьем и благополучием окружающих и часто ругали молодых мамаш — хоть русских, хоть американок, — если их дети были одеты неподобающе для холодов. И вот я, блестяще подготовленная оперативница ЦРУ, в первое же утро в Москве получила от сухой старушки выговор за отсутствие шапки.
Посмеявшись над своей первой встречей с настоящей москвичкой, я вскоре согласилась с ней, потому что посольство оказалось дальше, чем я рассчитывала. Наконец я увидела знакомое по фотографиям желтое здание посольства, расположенное на улице Чайковского, — большое, безликое, одиннадцатиэтажное. Мне было приятно увидеть гордо развевающийся над главным входом американский флаг, который можно было разглядеть и с другой стороны 14-полосной улицы, и стоя в нескольких кварталах от посольства по другую сторону Арбата.
У входа дежурили трое русских солдат — крупные мужчины в традиционных русских шапках из меха нутрии или бобра, украшенных большой красной звездой, прикрепленной спереди по центру. Заезжие американские дипломаты обожали эти шапки. Время от времени, украв одну, они с гордостью ставили ее на обозрение в своих вашингтонских кабинетах. Солдаты были одеты в тяжелые серые шерстяные шинели, доходившие до середины голени, и высокие черные кожаные ботинки, напоминающие ботинки шагавших строем немецких солдат времен Второй мировой. Солдаты грозно охраняли здание посольства. Любой советский гражданин, желавший войти внутрь, предъявлял солдатам документы, которые те внимательно изучали. Пытавшихся прорваться в посольство солдаты уводили в стоявшую за углом будку и избивали. Будка находилась в поле зрения камер, видео с которых просматривали в посольстве, но сотрудники посольства были не в состоянии помочь несчастным советским гражданам.
Я пожалела, что не сверилась в штаб-квартире с планом посольства, чтобы знать, куда мне заходить. Полагая, что табличка с надписью “Канцелярия посольства” висела у главного входа, я пошла за мужчиной, который, казалось, знает дорогу, поднялась по гранитным ступеням и зашла в лифт “Отис”. Лифтера в нем не было. Мы поднялись в приемную на девятом этаже — входить в посольство полагалось сверху, а не снизу.
Мы открыли дверь в небольшую, хорошо освещенную приемную, где за высокой стойкой, справа от которой был установлен американский флаг, стоял морской пехотинец. Его основной задачей была охрана посла, но на самом деле он служил привратником, который определял, кто имеет право входить в закрытые помещения посольства, находящиеся за его спиной. Он не пускал туда ни советских чиновников, ни иностранцев.
Я подошла к нему и сказала, что приехала на работу. Он тепло приветствовал меня и позвонил человеку, с которым надлежало связаться по моему прибытию. Очевидно, меня ждали, потому что через несколько минут за мной уже пришли. Пока все шло хорошо. Я двигалась вперед, и все было ровно так, как я предполагала. Никто не задавал мне вопросов, на которые я не знала ответ.
Секретарь и офис-менеджер Кейт, невысокая блондинка с приятными манерами, приветливо встретила меня и жестом велела следовать за ней вниз по узкой лестнице. Сделав несколько поворотов, мы остановились у филенчатой двери без подписи. За дверью оказался небольшой тамбур с шифрозамком и кнопкой звонка, на которую я нажала. К счастью, дверь открыл Нил, которого я прекрасно знала со времен подготовки. Он пригласил меня внутрь. Я поблагодарила Кейт, и она молча вернулась в свой кабинет на восьмом этаже.
Нил провел меня по короткому коридору и пандусу к другой филенчатой двери с шифрозамком. Офис ЦРУ находился в коробке, которую легко было проверить на возможные технические проникновения. Даже проводка проходила в коробку через фильтры, которые не позволяли использовать провода как каналы для прослушки. Я никогда не обходила коробку снаружи, но знаю, что Нил часто осматривал ее, чтобы убедиться в ее безопасности. Когда Нил открыл дверь, я с удивлением увидела многих коллег из ЦРУ, которые собрались, чтобы встретить меня. Большинство из них я знала по многомесячным языковым курсам и курсу внутренней оперативной подготовки. Несколько лиц были мне незнакомы, но я сразу почувствовала себя в безопасности, прямо как дома.
Меня обнял Тим — начальник резидентуры, который обеспечил мне назначение в Москву. Он познакомил меня с теми, кого я еще не знала, и первым делом со своей секретаршей Дотти. Она стала моей опорой и лучшей подругой, хотя мы и не могли появляться вместе за пределами офиса ЦРУ. Она держала меня в курсе происходящего в офисе, включая все внутренние интриги.
Отслужив в Москве два года, летом 1976 года Дотти вернулась в США. Год спустя я поддерживала ее в Вашингтоне, когда она проходила радиотерапию из-за рака яичников. Она провела со мной некоторое время, восстанавливая силы, но в конце концов уехала домой во Флориду, где и умерла в 1978 году. Я всегда гадала, не был ли ее рак вызван микроволновым облучением малой интенсивности, которому американское посольство подвергали Советы.
Пока я была в Москве, посольство ежемесячно делало анализ крови всем американским дипломатам и членам их семей. Время от времени домой отправляли ребенка с повышенным содержанием лейкоцитов, что заставляло нас задуматься: неужели политика разрядки важнее жизней работающих здесь американцев? Впоследствии посольство закрыло все окна, выходящие на Садовое кольцо, металлической сеткой, которая, как утверждали технические специалисты Государственного департамента, должна была справляться с отражением микроволн. Воздействием этих микроволн можно было объяснить немалое количество случаев рака, но по сей день никто не сделал никаких однозначных выводов на этот счет.
Жена Нила, Ли, тоже обняла меня при встрече. В Вирджинии мы вместе проходили подготовку. Она сказала, что хотела испечь печенье и привезти его в гостиницу в моей первый вечер в Москве, но, само собой, никак не могла со мной связаться. Мне была приятна ее забота. Я познакомилась с заместителем Тима Джеком, его женой Сьюзи, а также связистами и их женами. С остальными сотрудниками отделения я встречалась и раньше, в штаб-квартире, перед тем как они отправились в Москву прошлой весной и летом 1975 года.
У каждого оперативника был свой маленький стол, стоящий у стены. На обитых тканью стенах висело несколько карт, на которых цветными булавками и маркерами были обозначены операционные районы города. Небольшая стереосистема проигрывала различную музыку, чтобы скрыть содержание наших разговоров, на случай если кто-то, сам того не зная, пронес в офис жучок, что было, впрочем, маловероятно. Мы оставляли сумки и портфели снаружи, потому что в них могли лежать подслушивающие устройства. Помню, на первом инструктаже по безопасности в штаб-квартире нам рассказали о жучке, который вмонтировали в подошву ботинка оперативника, когда тот отнес его в местный ремонт обуви. С тех пор обувь в Москве никто не чинил. Офис стал единственным местом, где я могла свободно говорить с коллегами и друзьями из ЦРУ — где я могла быть собой.
Тим пригласил оперативников в свой кабинет — небольшой отсек за перегородкой в дальней части офиса. В кабинете была дверь, которую можно было закрыть при проведении личных встреч и ознакомлении с секретными материалами. Небольшой стол для совещаний, стоявший перпендикулярно рабочему столу Тима, едва помещался в маленькой комнате. Вокруг него расположились стулья для каждого из нас. На стене висела зеленая доска, на которой можно было мелом рисовать планы и маршруты при обсуждении операций.
Поскольку я покинула штаб-квартиру две недели назад, Тим сказал, что хочет рассказать мне о текущих операциях ЦРУ. Оперативники по очереди поделились тем, как за ними в последнее время следили: слежка была тотальной и порой прерывалась лишь на выходные, но не так давно жена одного из оперативников заметила, что за ней следят, когда ходила по магазинам. Джек велел мне оценить масштабы слежки, установленной за мной. Он предупредил, что без машины засечь слежку непросто, и сказал мне не слишком усердствовать в этом и не играть ни в какие игры, которые могут дать агентам понять, что я знаю об их присутствии. Стоило мне сделать что-либо подобное, как во мне сразу заподозрили бы сотрудника ЦРУ, потому что большинство остальных американцев из посольства обычно вообще не обращало внимания на людей, которые следовали за ними по пятам.
В первые месяцы Джек был дружелюбен, но мне постоянно казалось, что он меня проверяет. Мой стол стоял прямо позади его стола, и я не знаю, можно ли считать это случайностью. Пока я была в Москве, мой стол мы делили пополам. Он подкатывал свой стул и работал за обоими столами одновременно, потому что они были очень маленькими. Он печатал, как маньяк, стуча по клавишам двумя пальцами, но набирая текст быстрее большинства профессионалов. Время от времени одна из клавиш отрывалась и отлетала в сторону от силы его удара. Мы с ним хорошо узнали друг друга и относились друг к другу с огромным уважением и почтением.
Когда я описывала свои приключения на улицах Москвы, Джек давал мне хорошие советы, но при этом превосходно умел слушать. Он почти всегда был внимателен и серьезен, превыше всего ставя наше дело. Он говорил очень быстро, и слова слетали с его губ пулеметной очередью, а мысли стремительно сменяли друг друга. Хотя он производил впечатление абсолютно собранного человека, они с женой Сьюзи, которая отвечала за составление планов местности, частенько теряли ключи от машины в нашем маленьком офисе. Нас забавляло, как они препираются друг с другом в поисках ключей. Мы подшучивали над Джеком, и он добродушно смеялся, закатывая глаза у Сьюзи за спиной.