Джек стал моим главным заступником и великолепным наставником. Он многому научил меня в работе с агентами и неизменно настаивал, чтобы я заранее планировала следующую встречу для передачи сведений. Помню, однажды утром я пришла в офис, усталая после поздней встречи, и триумфально показала ему переданный агентом пакет, а Джек сказал: “Итак, что должно быть в его следующем пакете?” Он никогда не расслаблялся и не тратил время на многословные поздравления. Я не нуждалась в том, чтобы меня гладили по головке, но все равно не отказалась бы видеть признание своих заслуг. Он ожидал, что все мы будем трудиться столь же усердно, как он сам. Он никогда не делал передышек и всегда подталкивал нас находить новые места и узнавать как можно больше о районе своих операций.
На прощальной вечеринке по случаю своего отъезда в конце лета 1976 года Джек признался, что сначала воспротивился моему назначению в Москву. Он полагал, что незамужняя женщина не вынесет тяжелой московской жизни и не сможет одна работать на московских улицах. Он опасался, что КГБ попытается завербовать меня, подослав ко мне высокого и красивого офицера КГБ, чтобы тот попытался меня увлечь. Как раз такую схему мы обсуждали с Тимом на моем первом собеседовании. Но этого не произошло. Джек сказал, что я доказала ему, как он ошибался, и стала одним из самых ценных сотрудников московского отделения ЦРУ. Я гордилась тем, что он был так во мне уверен. Впрочем, в глубине души я понимала, что заслужила его похвалу долгими и трудными часы, которые я проводила на улице совершенно одна.
Хотя я была хорошо знакома с большинством оперативников-мужчин, с которыми мы вместе проходили подготовку, прежде чем они приехали в Москву летом 1975 года, я не знала, каково им было работать с женщиной. Кажется, мне было все равно. Я решила заслужить их уважение, участвуя в операциях наравне с остальными членами команды.
Так как я была одной из первых отправленных в Москву женщин, прошедших полную оперативную подготовку, московское отделение хотело выяснить, видит ли КГБ во мне угрозу. Даже если бы сотрудники КГБ установили, что я работаю в ЦРУ, вполне вероятно, они не поверили бы, что ЦРУ активно задействует женщин в уличных операциях, потому что в КГБ такой практики не было. Скорее всего, в КГБ меня считали рядовой сотрудницей офиса или секретарем. Наивность КГБ в отношении женщин позволила мне работать свободно, оставаясь нераскрытой.
С первого дня я всячески старалась не соответствовать типичному профилю оперативника. Наши тренеры, Берни и Рой, предупредили меня о ловушке, в которую попадают чрезмерно усердные сотрудники ЦРУ, и посоветовали не бежать впереди паровоза, когда я приеду в Москву. Они наказали мне не пытаться изучить весь город в первую неделю работы и не ходить по нелогичным маршрутам, надеясь обнаружить слежку, потому что подобные действия сразу выдают плохо подготовленного офицера ЦРУ. Но главное, сказали они мне, чтобы я не бросала вызов приставленным ко мне группам наружного наблюдения, пытаясь сбросить слежку КГБ.
Я выстроила себе социальный образ, не отличавшийся от образа других незамужних женщин, работавших в посольстве, и общалась в основном со связистами и морскими пехотинцами. Я старалась, чтобы меня не видели в компании других сотрудников ЦРУ, с которыми мы встречались за обедом в кафетерии лишь иногда, когда с нами были не связанные с ЦРУ служащие. В первый год начальник отделения Тим пригласил меня к себе домой на большую рождественскую вечеринку, но затем сразу же сказал, что я не могу к нему прийти. Мы все рассмеялись. Но мне было сложно не иметь возможности проводить время с приятными людьми.
После вводного совещания в кабинете у Тима я села за свой стол. Был первый день моей работы, и мне предстояло еще многое узнать. Джек показал мне документы с описанием московских операционных площадок и посоветовал внимательно изучить их, прежде чем осторожно осмотреть все те площадки, которые окажутся рядом с моей новой квартирой, когда я туда перееду. Джек также рассказал мне, что запланировано на следующий день, 7 ноября, годовщину Октябрьской революции, в честь которой в городе устраивали парад. Я наконец оказалась в Москве, готовая столкнуться со всеми трудностями, о которых мы говорили в штаб-квартире, только уже не в теории, а на практике.
Мне хотелось разузнать по поводу квартиры и съехать из гостиницы “Пекин”. Джек пояснил мне порядок действий. Мне нужно было встретиться с Галей, чтобы меня включили в список на покупку автомобиля “Жигули” — советского четырехдверного седана, сделанного по образцу “Фиата”. Помимо составления этого списка, Галя отвечала за большую часть услуг, оказываемых сотрудникам посольства. Ходили слухи, что она была старшим офицером КГБ в посольстве и отчитывалась напрямую перед КГБ. За это ей полагались особые привилегии: более высокая зарплата и собственная квартира, дверь которой якобы была обита кожей.
Чтобы уладить все формальности, Кейт вызвалась познакомить меня с американкой Элеанор, работавшей ассистентом в административном отделе посольства и занимавшейся всеми делами персонала. На мой взгляд, она была самым отзывчивым человеком во всем посольстве. Я по сей день помню, как была благодарна ей за то, что она нашла время объяснить мне важные практические вопросы повседневной московской жизни.
Элеанор привела меня в посольский магазин, который находился в подвале. Бросив взгляд на прилавок, я увидела, что там продавался всевозможный крепкий алкоголь, американские сигареты и датское пиво “Карлсберг”. Цены были вполне приемлемыми. Остальные товары, лежавшие на стеллажах, тянувшихся вдоль древних каменных стен длинного, тускло освещенного коридора, были невероятно дороги. В цену закладывалась стоимость доставки товаров из США. Именно поэтому каждому из нас позволялось отправить девятьсот килограммов консервированных и сухих продуктов вместе с личными вещами, что помогало нам нивелировать дороговизну жизни в Москве. Советы также грабили иностранцев, устанавливая непомерный курс для обмена наших свободно конвертируемых долларов в Москве. Нам приходилось обменивать выписанные в американских долларах чеки на рубли в кассе посольства по официальном курсу, который в то время составлял 2,5 доллара за рубль. На черном рынке давали 0,5 доллара за рубль, или за мягкий рубль, как его называли в противовес твердому рублю, который нам приходилось покупать.
Овощей — хоть свежих, хоть замороженных — на московских рынках было мало, особенно зимой. В первую зиму я сходила на рынок неподалеку от своей квартиры и купила кочан капусты, квашенной в бочке с рассолом. Больше я ее не покупала, потому что вонь этого протухшего, полусгнившего кочана стояла в моем холодильнике и во всей квартире не одну неделю. В тот же раз на рынке я увидела, как мясник продает коровий мозг прямо из черепа. Я поверить не могла своим глазам. Поскольку спрос на белки и жиры был очень высок, коровью голову поставили на прилавок, череп вскрыли, а мозг продавали на развес. Ничего противнее я не видела ни на одном рынке, хотя мне казалось, что на Дальнем Востоке я повидала все мерзкие продукты. И мозг, и жир из желудочков были богаты белками и использовались в зимних супах вместо свежего мяса, которое было в дефиците.
В мою первую зиму из США пришла большая поставка замороженных продуктов, которые привезли на грузовике из европейских продовольственных магазинов. Ящики с замороженными овощами и соками рассортировали и поставили на мороз во дворе посольства. Мы с Кейт пошли посмотреть на ценные товары. Советские работники посольства велели нам записать на планшетах, сколько нам нужно каждого из продуктов, не превышая при этом лимит на домохозяйство. Закончив работу в тот день, я забрала свои ящики, гадая, что советские работники думают о нас с нашими овощами. Вероятно, они завидовали нам по-черному.
Время от времени в Москву из Германии прилетал грузовой самолет американского посла. Как правило, это случалось перед большими приемами, когда американцы хотели удивить советских гостей необычным угощением. На самолете привозили достаточно продуктов для приема, а также небольшое количество на продажу работавшим в посольстве американцам. Для нас наступал большой день, когда мы могли купить свежие зеленые перцы, помидоры, всевозможные цитрусовые, салат, а иногда и авокадо — и все по приемлемым ценам. Со временем я так наелась салата коул-слоу и изголодалась по салатным листьям, что стала заказывать их из универмага “Стокманн” в Хельсинки, продукты откуда раз в две недели доставляли в посольство. За килограмм салата айсберг (или два небольших кочана) мне приходилось платить грабительские по тем временам девять долларов, но я готова была баловать себя.
В обеденный перерыв Элеанор должна была сходить домой, чтобы покормить свою дочку Кимберли, которая еще не ходила в школу. Я встретилась с Кейт, и она предложила мне пообедать в кафетерии, низком здании без окон, находившемся во дворе. Каждый день в кафетерии было новое обеденное меню, но со временем стало понятно, что в ротации не так уж много вариантов. Нам регулярно предлагали гамбургеры с картошкой фри, бутерброды с сыром, пиццу, суп, салат летом и, конечно, ежедневный коул-слоу зимой. Еда была довольно дорогой и незамысловатой, но вкусной. Я быстро узнала, что могу найти большинство этих блюд в московских ресторанах, где они стоили в разы дешевле.
Посещение ресторана редко доставляло нам удовольствие. Нам приходилось заранее заказывать столик через советских работников посольства. Затем, имея при себе необходимый документ о бронировании, одобренный советским государственным учреждением под названием Управление по обслуживанию дипломатического корпуса, или УпДК, мы приходили в ресторан, миновали длинную очередь из советских граждан, которая тянулась снаружи, и сквозь стекло в двери показывали бумагу УпДК старшему официанту. Он недовольно позволял нам войти. Большей части блюд из меню в наличии не было — мы то и дело слышали: “Нет, нет, нет”. Мы спрашивали, что же все-таки есть, и соглашались на предложение официанта. Блюда редко бывали вкусными или хотя бы аппетитными, но стоили неизменно дорого.