Содержимое пакета Тригона заставило нас насторожиться. Там лежало несколько миниатюрных кассет, которые Тригон, как обычно, запаковал в презерватив, чтобы они не промокли на улице. Нил отложил их, чтобы отправить в штаб-квартиру. В письме Тригона, отснятом на 35-миллиметровую камеру, содержались страницы, которые он, очевидно, подготовил для январской доставки, но при этом он не говорил, доставлял ли он январский пакет. В новом письме он сообщил, что его здоровье продолжает ухудшаться, но не дал других объяснений.
Нил отметил, что качество съемки на 35-миллиметровую камеру ухудшилось в сравнении с пленками из прежних пакетов. Любопытно, что к нижней части кассеты прилип фрагмент отрезанного хвостика 35-миллиметровой пленки. Тогда Нил сказал нам новую для меня вещь. Пленку можно проявить повторно, не уничтожив ее содержимое. Он признался, что не изучил 35-миллиметровую пленку, прежде чем опустить ее в проявитель, а потому ее вполне могли проявить и прочитать раньше. Нил чувствовал, что этот пакет отличается от остальных. Волнуясь все сильнее, мы понимали, что список необъяснимого растет.
Так как в графике не осталось дат, в середине апреля 1977 года нам снова пришлось спланировать доставку пакета в машину Тригона на “Парковке”. Такой рискованной эта доставка не была еще никогда. Если бы оперативника заметили в непосредственной близости от машины Тригона, его контакт перестал бы быть анонимным, в отличие от безобидного полена, которое Тригон забирал из парка лишь через некоторое время, не вступая в прямой контакт с американцем. Хотя я могла бы снова осуществить эту доставку, Тим решил проверить характер своего нового заместителя Джона и отправил на задание его.
Джон еще не совершал оперативных действий, хотя с момента его прибытия в Москву прошло восемь месяцев. В офисе он держался особняком и никогда не вызывался на задания сам. Казалось, он был в стороне от дел и операций, хотя они с женой нашли и описали несколько хороших новых объектов. Мне казалось, что ему не хватает смелости, которой, судя по всему, было не занимать его жене. Складывалось ощущение, что Джон был доволен своей должностью. Он приходил на совещания, но редко говорил по делу. Возможно, ему не хватало качеств, необходимых для сопряженной с огромным риском работы на ЦРУ в таком враждебном и опасном месте.
На предварительном обсуждении плана доставки пакета Тригону на “Парковке” Джон просто сказал, что оставит машину в нескольких кварталах от места, проехав по маршруту, который я сочла слишком коротким, чтобы определить наверняка, установлена ли за ним слежка. Мне было сложно сдержаться, но я все же промолчала и позволила Тиму сказать, что, припарковавшись так близко, Джон может скомпрометировать и место, и агента. Это было бы особенно опасно в том случае, если бы Джон не сумел точно определить, следят за ним или нет. Джон возразил, что они с женой сделают вид, будто собираются прогуляться по набережной, и по дороге он пройдет мимо машины Тригона и доставит пакет, ловко просунув его в окно. Тим спокойно сказал, что это не сработает. Не издавая ни звука, внутри я так и кричала от ужаса, понимая, что Джон приведет слежку прямо к машине Тригона и тем самым вынесет ему приговор.
Тиму наконец стало ясно, что Джон не понимает, с каким риском сопряжена оперативная работа в Москве. Судя по всему, Джон полагал, что если он не замечает слежки, то слежки за ним нет. Но обнаружить группу наблюдения было вовсе не просто. Для этого нужно было долго ездить по городу, применяя специальные техники, которым Джон как будто не научился в ходе своей подготовки. Кроме того, он, видимо, считал, что наличие адекватного прикрытия на время операции автоматически заставляет слежку закрыть на него глаза.
Мне было сложно смириться с тем, что такого человека назначили на работу в Москву. Джон явно не сознавал своей ответственности за жизнь отважных агентов, которые сотрудничали с нами в этом опасном месте. Он просто этого не понимал. Жизнь Тригона была в наших руках. И это была не дипломатическая игра. Мы были в ответе за жизнь своих агентов. Я искренне боялась, что случится летом, когда Тим вернется в США, а к нам приедет новый начальник, который, возможно, сочтет, что Джон достаточно опытен, чтобы вести оперативную деятельность в Москве. Но в тот момент меня переполняла тревога за Тригона.
Для доставки пакета в машину Тригона выбрали другого опытного офицера, который должен был с предельной внимательностью изучить окрестности “Парковки”, чтобы вовремя заметить работающего на КГБ соглядатая или любые признаки того, что за машиной Тригона установлено наблюдение. Все это могло сообщить нам, что Тригон попал под подозрение. Мы с облегчением выдохнули, надеясь, что операция все же пройдет без помех. Нам хотелось, чтобы эта долгая и темная зима закончилась и мы восстановили надежную двустороннюю коммуникацию с Тригоном.
Мы удивились и обрадовались, когда Тригон снова подставил машину в условленном месте, подавая сигнал о готовности сделать обмен в “Лесу” всего через четыре дня после успешной доставки пакета на “Парковке”. Я уже привыкла делать закладки в “Лесу”, но на этот раз волновалась за благополучие Тригона, не забывая о странностях с его прошлой пленкой и проблемах со здоровьем, о которых он нам сообщал.
У меня словно камень с души свалился, когда наш синхронизированный обмен в “Лесу” прошел как обычно, без сучка без задоринки. Тригон забрал мою закладку и оставил мне смятый молочный пакет на том же месте.
Но теперь Нил всерьез насторожился, увидев, что качество снимков на 35-миллиметровую пленку стало еще хуже, чем в предыдущем пакете. Тригон всегда был аккуратен, размещал документы по центру кадра и фотографировал страницы последовательно. На новых пленках несколько сфотографированных страниц попали в кадр не целиком, были размыты или читаемы лишь частично. Большинство документов было отснято не полностью, а некоторые страницы и вовсе были сдвинуты и выходили за границы кадра. Я начала сомневаться, что Тригон останется жив. Все было не так. Тригон всегда был предсказуем, но теперь его действия стали хаотичными. Может, это был уже не Тригон? Может, кто-то пытался имитировать его тайную работу на нас?
Нам нужно было признать, что Тригон, вероятно, находится под контролем КГБ, и офицеры КГБ уменьшают количество полезной документальной информации в его пакетах и снижают ее качество. Если так, то в КГБ пытались поддерживать с нами связь, не давая нам почти никаких ценных разведданных. Мы решили продолжить операцию, списав все на черную полосу в жизни Тригона. Вместе с тем в глубине души мы понимали, что Тригон, возможно, уже встретил свой конец.
В апрельский пакет, доставленный в машину Тригона на “Парковке”, мы включили план нового объекта для следующего синхронизированного обмена, который должен был состояться в середине мая. Место под кодовым названием “Сетунь” находилось в узком окне в каменной колонне Краснолужского железнодорожного моста неподалеку от стадиона Ленина. Вдоль железнодорожных путей на перекинутом через Москву-реку мосту тянулась пешеходная дорожка. При наличии слежки сделать закладку на этом объекте было невозможно, поскольку у американца не могло быть веской причины гулять по этому мосту. Я не стала проверять объект, прежде чем его использовать, потому что было совершенно очевидно, куда класть пакет, и ошибки возникнуть не могло.
Как всегда, на совещании оперативников я описала свой график и маршрут, которым собиралась направиться на объект. По дороге домой тем вечером я волновалась больше обычного, гадая, что может случиться во время доставки. Переодевшись, я отправилась кататься по городу, надеясь выявить возможную слежку.
За три часа, проведенные на окраинах Москвы, я определила, что за мной не следят, поставила машину возле театра в центре города, где часто парковались иностранцы, спустилась в метро и, сев в вагон, начала невзначай разглядывать попутчиков. Казалось, никто не обращал на меня внимания. Сделав две пересадки, я вышла у стадиона Ленина. Наслаждаясь спокойствием и тишиной, я направилась к реке и мосту. К счастью, тем вечером на стадионе не было никакого спортивного мероприятия.
Я подошла к мосту по тянувшемуся вдоль реки тротуару, осматривая сам мост и боковые улочки, уходившие к Новодевичьему кладбищу. Уверенная, что я совершенно одна и за мной никто не следит, я поднялась на мост по сорока с лишним ступенькам. У моста было четыре опоры, по две на каждом берегу реки, по одной с каждой стороны железнодорожного полотна. Они напоминали караульные башни, увенчанные крупными декоративными шарами. Пешеходная дорожка проходила сквозь опору, где справа на уровне плеча было прорублено узкое окно.
Оказавшись внутри башни, я быстро вытащила пакет из сумки и положила на окно, постаравшись протолкнуть его подальше. В полной темноте разглядеть закладку было невозможно. Тайник был замаскирован под фрагмент темного бетона. Я незамедлительно спустилась обратно по лестнице и пошла прочь от моста, направляясь в советский район за Новодевичьим кладбищем, где планировала побродить, пока не наступит время вернуться на объект и, если повезет, найти пакет Тригона. Когда я снова вошла в башню и протянула руку к окну, сердце быстро забилось у меня в груди. С огромным облегчением я нащупала мятый молочный пакет ровно в том месте, где сама оставила закладку для Тригона. Вечер сразу стал гораздо приятнее. Я пошла обратно к метро и машине. Путь мне предстоял неблизкий.
На следующее утро я пришла в офис радостная. Получив пакет от Тригона, я решила, что мы снова в игре. Но мой оптимизм померк, когда Нил принес письмо от Тригона, снятое на 35-миллиметровую пленку. Тригон сказал, что КГБ проводит новую проверку в его отделе. Он решил сотрудничать с КГБ и начать шпионить за коллегами, надеясь, что доносы на других отведут подозрения от него. Документов в пакете не оказалось. Нам приходилось признать, что ситуация с Тригоном становилась все хуже. Мы опасались худшего, и худшее становилось все более реальным. Тригон мог находиться под контролем КГБ, ведь на этот раз он не прислал нам ни единого документа.