Клифф не подумал позвонить в посольство и сообщить об аресте американки, потому что сам руководил консульством и отвечал за благополучие и местонахождение всех американцев в Советском Союзе. Он решил, что я очередная глупая туристка, которая попала под арест, ведь такое время от времени случалось в Москве. Однако мне не забыть, какой шок он испытал, когда увидел, что это я, Петерсон. Он не мог поверить своим глазам, когда понял, что именно я сижу за большим столом в окружении всех этих мужчин, огней и камер. Скорее всего, Клифф считал, что я работаю обычным клерком в офисе ЦРУ. Он понятия не имел, что вечерами я веду оперативную деятельность на московских улицах. Он подошел к столу и потерял дар речи, хотя такое с ним случалось крайне редко.
Клифф сел рядом со мной. Я спокойно, но решительно объяснила ему, что понятия не имею, о чем они говорят. Он кивнул. Впоследствии этот прекрасный, отважный человек упорно отстаивал мои выдумки. Всякий раз, когда сотрудник МИДа пытался задать мне вопрос, он отвечал, что я не знаю, о чем идет речь.
К нам присоединился еще один мужчина, который сел справа от главного следователя. Я немного встревожилась. Похоже, начиналась вторая часть допроса. Бетонный тайник теперь лежал прямо в центре стола, на развернутом листе из газеты “Правда”. Я пала духом, поняв, что скоро мой пакет откроют.
Следователь кивнул присоединившемуся к нам мужчине, который оказался техническим экспертом. Тот встал и принялся очищать тайник от бетонной крошки и замазки, которыми Нил замаскировал углубления для шурупов на лицевой части пакета. Эксперт уверенно отвинтил все четыре шурупа — у него не возникло сложностей с левой резьбой. Хитрость Нила нужна была для того, чтобы отвадить случайного человека, который решил бы, что шурупы залиты бетоном, раз их не получается открутить. Техник открыл крышку.
Мне хотелось закричать. “Им нельзя это открывать, — паниковала я. — Это секретная информация. Все это проходит под грифом ‘совершенно секретно’. Они не вправе открывать пакет и изучать его содержимое. Они не вправе все это знать”. Бесспорно, это был один из самых мучительных и тяжелых моментов, которые мне пришлось пережить, ведь я могла лишь сидеть и смотреть, как сотрудники КГБ открывают адресованный Тригону пакет. Мне и сегодня больно это вспоминать.
Техник перевернул крышку и положил ее на газету. Затем он принялся по одному вытаскивать все предметы из тайника. Первой была записка, напечатанная по-русски на белом картоне. В ней говорилось: “Друг, если ты случайно нашел этот тайник и открыл его, знай, он может принести тебе множество неприятностей. Не заглядывай внутрь, лучше выбрось этот камень в реку”.
Такое предупреждение мы включали в каждый пакет для Тригона. Техник отложил записку в сторону. Стенографистка взяла новый лист белой бумаги и принялась описывать эту записку и все остальные предметы из тайника. Следующей техник вытащил катушку 35-миллиметровой пленки с миниатюрным посланием. Свернутая в тугой рулончик, пленка была стянута резинкой. Техник снял резинку и протянул пленку следователю. Тот принялся читать составленное по-русски письмо вслух.
— Дорогой друг, мы надеемся, что у тебя все хорошо, и рады снова выйти с тобой на связь. В прошлом пакете ты попросил нас посчитать, сколько денег ты заработал, сотрудничая с нами. Сумма составляет…
Он резко остановился. Сумма была непомерной. Он вдруг понял, что стоит ему озвучить ее в комнате, полной офицеров КГБ, как у него на глазах выстроится очередь из тех, кто поспешит записаться добровольцем в ЦРУ. Я хихикнула про себя. Мне хотелось посмотреть на следователя, но я решила не поднимать глаз. Мне также хотелось понаблюдать за реакцией других присутствующих в комнате, но я должна была делать вид, что все это меня совершенно не интересует, потому что я ничего не знаю. Клифф тоже сидел молча. Полагаю, стенографистка просто записала, что в пакете была катушка пленки с письмом.
Дальше техник вытащил пластиковую бутылку, которую сразу протянул следователю. Тот взглянул на этикетку на английском и принялся читать цифры, потому что их переводить на русский не требовалось. Меня развеселило, что он читает номера патентных заявок для ингредиентов раствора для хранения контактных линз. Стенографистка прилежно записывала цифры, вероятно, не упоминая о характере содержимого бутылки.
Следующим был извлечен чехол для контактных линз с новыми линзами для Тригона. Так как в 1977 году контактных линз не было в широкой продаже, в прошлом письме Тригон попросил нас прислать ему новые линзы по рецепту из Боготы. Следователь открыл правую и левую часть футляра, но оставил линзы на месте. Он назвал их линзами, видимо, не зная их предназначение и, возможно, считая, что это увеличительные линзы для чтения сообщений, написанных микроточками, к которым часто прибегали шпионы. Стенографистка все записала.
По бокам на верхнем слое вещей лежали тугие рулончики из рублевых купюр, скрепленные резинками. Нил постарался положить в пакет как можно больше денег, заполнив ими все пустоты, благодаря чему содержимое пакета утрамбовалось и получило защиту от ударов. Кроме того, Нил аккуратно упаковал несколько пакетиков с ювелирными украшениями с изумрудами, купленными ЦРУ на деньги Тригона.
Стенографистка описывала каждый предмет, который техник вытаскивал из пакета и выкладывал на газету. В какой-то момент оператор сказал следователю, что на фоне газеты камере сложнее фокусироваться на отдельных предметах, и газету заменили на большой лист белой бумаги. Оператор остался доволен. Мне все это казалось сумбурным и непрофессиональным. Но разве я имела право оценивать их действия, сидя в Лубянской тюрьме в комнате, набитой офицерами КГБ?
Когда техник вытащил чернильную ручку, следователь быстро и резко сказал ему отложить ее и больше не трогать. Увидев эту ручку, следователь сильно разволновался. Лишь два человека в той комнате — сам следователь и я — понимали, почему эта ручка вызвала у него такое раздражение.
Но он не знал, что в этой ручке скрывался миниатюрный фотоаппарат. Я сразу поняла, что следователь разозлился при виде ручки, потому что решил, что в ней спрятан резервуар с ядом. Осознав это, я пришла к совершенно неуместному и страшному выводу, который все еще оставался вопросом: воспользовался ли Тригон ядом?
Это стало самым важным, что я узнала в ходе своего ареста и следственных действий. Следователь знал о ручке с ядом и злился на меня. Позже мы не смогли найти иного объяснения поведению следователя: очевидно, Тригон воспользовался ядом и умер.
Следователь взял себя в руки, и стенографистка просто записала, что в пакете была “ручка”. Затем техник вытащил маленькие капсулы, которые, как я знала, были катушками с пленкой. Следователь велел технику аккуратно положить их рядом с ручкой. Думаю, он решил, что это дополнительные резервуары с ядом.
Оставшиеся предметы — маленькие одноразовые блокноты, которые Тригон использовал для расшифровки радиосообщений, — были включены в список без подробных описаний.
Стенографистка завершила опись содержавшихся в пакете вещей. Взяв у нее листки, следователь протянул их мне и потребовал, чтобы я их подписала. Клифф сказал, что я не буду ничего подписывать.
— Вы можете идти, — неожиданно бросил следователь.
Спектакль окончился.
Мы с Клиффом переглянулись и встали из-за стола. Я сидела там с половины двенадцатого. Было уже два часа ночи.
Я потянулась за часами и колье. Мне протянул их мужчина, которого я ударила по ноге. Я по-русски сказала ему спасибо. Присутствующие начали перешептываться: оказывается, я говорила по-русски. Впрочем, они явно понимали, что при изучении любого языка первым делом узнаешь, как сказать спасибо и спросить, где туалет.
Но они не знали, кто я такая, и, главное, не понимали, какой урон я нанесла советскому правительству за время своей командировки в СССР. Хотелось бы мне оказаться в штаб-квартире КГБ в понедельник утром, когда они подняли бы отчеты слежки о моих действиях! Интересно, сколько офицеров КГБ лишилось работы после того, как выяснилось, что за мной не следили с самого моего прибытия в Москву 5 ноября 1975 года?
Мы с Клиффом вместе вышли из здания через приемную. Там сидел молодой милиционер. Проходя мимо него, я едва заметно ему подмигнула. Уверена, он расскажет своим внукам о той далекой ночи, когда арестовали молодую и невинную американку. А может, ему было все равно.
Мне было приятно выйти на улицу, где не было ни вонючих мужчин, ни придирчивых следователей. Жена Клиффа сидела в его синем “Мерседесе”, терпеливо ожидая, когда он вернется с непутевой американской туристкой. Она тоже удивилась, увидев меня.
Я села на заднее сиденье. Клифф прекрасно объяснил мой арест, сказав, что я снова целовалась на улице с милиционерами. Все рассмеялись. Я рассказывала Клиффу, как отпраздновала первый Новый год в Москве. Вернувшись с праздника на Красной площади, несколько из нас подошли к милиционерам, стоявшим у посольства, и поцеловали каждого в щеку. Потом мы хохотали, вспоминая это, потому что большинство из них было под два метра ростом, из-за чего им пришлось нагибаться, чтобы получить поцелуй. Держу пари, офицеры КГБ, которые вели слежку за посольством из наблюдательного пункта на другой стороне улицы, потом задали милиционерам не один серьезный вопрос.
Мы с Клиффом зашли в здание посольства и отправились прямиком на девятый этаж. В приемной я увидела Нила, который разговаривал с морпехом. Стоило Нилу взглянуть на меня, как он вздохнул с облегчением. Не говоря ни слова, мы с Нилом и Клиффом спустились в офис ЦРУ. Меня поразило, что там оказались почти все оперативники во главе с новым шефом, Джином. Очевидно, в два часа ночи они только запустили процесс моего спасения. В тот момент я удивилась, что они прождали больше часа после оговоренного срока. Но я была рада снова оказаться в безопасности в компании коллег из ЦРУ.
Хотя это было не совсем уместно, Джин меня обнял. Я гордилась, что сумела выстоять тем вечером, несмотря на все трудности. Теперь он собирался показать мне, что он настоящий мачо. Он настоял, чтобы я взглянула на доску в его кабинете. Там его рукой было написано: “С возвращением, девочка наша!!!”