Не знаю, чем завершился бы наш поцелуй, – этот странный, парализующий вихрь из ярости, навязанной близости и предательского отклика тела – но в холле послышался шум, отчетливые шаги и гул приглушенных, но хорошо знакомых голосов. Сердце мое замерло, а потом рвануло в бешеный галоп, предчувствуя беду. Затем дверь в обеденный зал с грохотом распахнулась. Яркий свет из холла ворвался в полумрак зала, ослепив на мгновение. И я услышала холодный, как сталь, голос матушки, язвительный, пронизывающий, с ядовитой ноткой любопытства:
– Отец, похоже, мы не вовремя. Наша дочь сейчас очень занята, – ее взгляд, острый и оценивающий, скользнул по нам, застывшим в немой сцене объятий.
Щеки вспыхнули мгновенно и нестерпимо жарко, сами собой, словно меня окатили кипятком. Краска, позорная и предательская, перебралась на шею, сползла под ворот ночной сорочки, и я почувствовала, как горит вся. Ощущение было таким унизительным, таким оголенным! Я резко, почти с рывком, отпрянула от Ричарда, словно его прикосновение стало раскаленным железом. Он, проклятая сволочь!, стоял прямо и гордо с абсолютно, до безумия, невозмутимым видом, слегка приподняв одну бровь, как будто все так и надо! Как будто застать его, целующего меня против моей воли посреди обеденного зала – это самая естественная вещь на свете! Бешенство смешалось со стыдом, заливая все внутри кислотой.
– Н-ну что вы, матушка, – выдавила я из пересохшего горла, пытаясь прийти в себя, пытаясь хоть как-то собрать рассыпавшиеся осколки достоинства. Голос звучал хрипло и неестественно высоко. – М-мы уже… как раз закончили обедать. – Я сделала шаг назад, чувствуя, как дрожат колени. – Его сиятельство как раз собирался уходить. – Я судорожно сглотнула комок в горле. – Не так ли? – Я повернулась к Ричарду, пытаясь придать лицу каменное выражение, подняв брови домиком в немом, но отчаянном требовании играть по моим правилам.
Он ответил мне тяжелым, недовольным взглядом, в котором читалось явное нежелание подчиняться. Его глаза, еще секунду назад пылавшие чем-то необъяснимым, теперь стали холодными и оценивающими. Но все же, после мучительно долгой паузы, он развернулся с королевской медлительностью и, отвесив безукоризненно вежливый, но ледяной поклон моим родителям, молча удалился. Его шаги гулко отдавались по мрамору холла, а затем…
Глухой, окончательный удар. Захлопнулась входная дверь. Звук эхом прокатился по замку, повис в тягостной тишине зала. Я осталась наедине с родителями. Отец молчал, его лицо было непроницаемой маской, но складка между бровями выдавала бурю. Матушка же не сводила с меня пронзительного, все видящего взгляда. Воздух сгустился, стал давящим, невыносимым. Я стояла посреди этого молчаливого судилища, чувствуя, как стыд, гнев и страх сплелись в тугой узел у меня под сердцем. Ожог от поцелуя Ричарда все еще пылал на губах, контрастируя с ледяным холодом, разливавшимся по спине от родительских взглядов. Что они видели? Что они думают? И главное – что они теперь скажут?
Тишина звенела в ушах громче любого крика.
Глава 38
– Матушка, батюшка, – я сделала шаг вперед, стараясь перекрыть неловкую тишину, повисшую после их неожиданного визита. Солнечный луч, пробившийся сквозь высокое стрельчатое окно, поймал кружащуюся в воздухе пылинку. – Если вы желаете отобедать, я немедленно прикажу слугам. – Я жестом указала на массивный дубовый стол, уже накрытый тонкой скатертью. – Они поставят приборы для вас. – Голос мой звучал ровно, слишком ровно, как заученная фраза из придворного этикета, которую я старалась вложить в эти простые слова, чтобы сгладить натянутость момента.
– Не откажемся, доченька, – ответила матушка, и в ее голосе, сладком, как мед, зазвенела знакомая мне язвительная нотка. Она медленно сняла кружевную перчатку, разглядывая свои безупречно ухоженные ногти. – Как и выслушать твой рассказ об этом столичном красавчике. – Ее глаза, холодные и пронзительные, как зимнее небо, уперлись в меня. – Я надеюсь, он уже осчастливил тебя предложением?
– Официально – нет, – выдохнула я, чувствуя, как под воротником платья налипает холодный пот. Сердце бешено колотилось о ребра. – Но я… я не уверена, что соглашусь… если оно последует. – Слова вырывались с трудом, будто камни.
– Ариса! – Голос матери раскатился по просторной, прохладной столовой, как удар колокола.
Что? Что «Ариса»? Почему я не имею права послать этого умника куда подальше?! Только из-за приснившегося сна? Тогда, на Земле, мне тоже снились сны. В них он был очарователен, галантен, он водил меня по сияющим магическим мирам, полным чудес и обещаний, смешил, дарил надежду… теплую, сладкую, как первый глоток вина. А потом… просто растворился. Как дым. Амулет у него разрядился, видите ли. А теперь что? Он сделает мне предложение, разрядится его очередной «амулет» – обязанности, каприз, новая прихоть – и он снова исчезнет? Спасибо покорно, не хочу таких «качелей».
– Матушка, – я собрала все свое самообладание, стараясь говорить спокойно, но голос все равно дрогнул. – За мной ухаживает не только его сиятельство. – Я отвела взгляд к окну, где в саду цвели розы, стараясь не видеть ее осуждающего взгляда. – Есть и другие, достойные кавалеры. Я… я еще подумаю, мне нужно время…
– Время?! – Мать фыркнула, и ее кружевной воротник вздрогнул. – Тебе замуж пора, Ариса! Давно пора! – Она ударила веером по ладони. – Даже сам император изволил заметить, что твое вдовство принимает уже неприличную длительность! А дети?! – Голос ее внезапно сорвался в визгливую нотку. – Ариса, я внуков хочу!
А, ну да. От других своих детей ты внуков не хочешь. Только от меня. Боги, как же они все меня достали своими нотациями!
В общем, я сбежала. Прямо посреди этого душераздирающего спектакля под названием «Дочка, оправдывайся!» Нарушила сразу несколько незыблемых правил светского этикета, достойных отдельного, увесистого тома, и просто сбежала. Пробормотала что-то невнятное про внезапно всплывшие неотложные дела, про головную боль – голос предательски дрожал, – и укрылась наверху, в своей спальне, плотно закрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Пусть хоть потоп, я не желала больше слышать ни слова из этого дурацкого, давящего разговора. За дверью еще некоторое время доносились приглушенные возмущенные голоса, потом лязг посуды – родители, поворчав, но не став устраивать скандал в доме взрослой дочери, проглотили все, что было выставлено на стол, и вскоре через открытое окно я услышала отъезд кареты. Колеса зашуршали по гравию, увозя вместе с родителями и ненужные разговоры.
Ну а я не высовывала носа из спальни до самой глубокой ночи, даже ужинала там, подносы приносила тихая горничная. Мне отчаянно нужно было привести в порядок потрепанные нервы, разобраться в хаосе мыслей и обдумать сложившуюся ситуацию. Поцелуй Ричарда… этот внезапный, дерзкий поцелуй… он выбил меня из привычной колеи совершенно. И самое ужасное – я не могла не признать про себя, что меня по-прежнему тянет к нему, этому заносчивому, непостоянному типу! Это бесило. До ужаса бесило.
Спала я отвратительно. Ворочалась на шелковых простынях, долго не могла уснуть, глядя на узоры лунного света на потолке. В голове крутились обрывки воспоминаний: и свои наивные земные надежды и мечтания, связанные с появлением Ричарда в моих снах – тогда все казалось таким волшебным и возможным, – и нынешние чувства, вспыхнувшие с новой, пугающей силой едва я увидела его на том званом ужине у его матери. Тот же поворот головы, та же улыбка, тот же взгляд, прожигающий насквозь… и та же боль от его прошлого исчезновения.
Утром я встала с постели злая на весь белый свет, хмурая как туча перед грозой, чувствуя себя разбитой, будто меня всю ночь молотили цепами. Голова гудела.
С трудом, но я все же привела себя в порядок, умывшись ледяной водой из кувшина с помощью служанки. Позавтракала в тишине обеденного зала, глотая крепкий чай, который казался горькой бурдой. И вроде бы, с каждым глотком горячего напитка, жизнь начала медленно налаживаться, тяжесть в висках понемногу отступала. Но тут, словно зловредный домовой, призванный испортить мне день окончательно, появился Дирк, мой верный, но вечно приносящий дурные вести управляющий. Его массивная фигура заполнила дверной проем гостиной на первом этаже, куда я перебралась с книгой, надеясь на покой.
– Госпожа, – прогудел он басовито, опускаясь в кресло напротив меня с таким скрипом, что казалось, дуб вот-вот разойдется по швам. Его лицо было озабоченным, под глазами синели круги. – Беда. В деревнях нечисть разгулялась вовсю, балует почем зря. Надо бы ведьм вызывать, поскорее. Пусть поколдуют как следует, успокоят и домовых наших, и анчуток с кикиморами. И прочих тварей лесных да болотных, кои в смутное это время из щелей лезут.
– Так сильно балует? – недоверчиво уточнила я, удивленно приподняв брови и отложив книгу. – И что ей, собственно, неймется? Обычно же обходится мелкими пакостями – сметану слижет, пряжу спутает…
– Дык, время-то какое, госпожа! – простодушно, но с оттенком суеверного страха в голосе ответил Дирк. – Перед самым Оттирком всегда так. Духи земные да подземные силу набирают, шалят, людей пужают. Народ-то у нас темный, верит крепко.
Оттирк? Я с усилием заставила память работать. Ах, да! Этот странный местный праздник, аналог Хэллоуина, но отмечаемый в самый разгар лета, когда ночи коротки, а тени – густы и таинственны. Считалось, что в канун Оттирка граница между миром живых и миром духов, нечисти и забытых божков, истончается до предела. И тогда даже самые смелые или отчаянные крестьяне не рисковали выходить из дома после заката солнца. Ходили мрачные легенды, что тем, кто осмелится нарушить этот запрет, нечисть не просто навредит – она душу подменит. Или вовсе душу вынет, оставив пустую оболочку, которая к утру обратится в прах. Как именно это происходило – никто толком объяснить не мог, да и не стремился. Страх был сильнее любопытства.
Ритуалы же, призванные защитить дом и семью в Оттирк, были просты, суеверны и передавались из поколения в поколение: