Наступили мои ненавистные выходные. Вообще, все, что связывало меня с учебой, вызывало во мне бешеное сопротивление, мне совсем не хотелось ехать в какой-то лагерь у черта на куличках и петь, плясать и играть в какие-то тупые игры, как мне раньше казалось, более того, нас будут этому обучать…. «Ужас! Я еще не пела и не плясала как дурочка!», – вертелись мысли в моей голове.
Но я поехала. Летом нам предстояла практика в качестве вожатых в детских оздоровительных лагерях. Мы ехали в автобусах, кто-то радовался, кто-то был хмурым, кто-то еще не проснулся толком. И как оказалось после, мне было интересно посмотреть на всех с другой стороны, вне стен университета, кого-то даже сложно было узнать. А Жанна просто сидела и смотрела в окошко, она как всегда со всеми и ни с кем, но ее выражение лица излучало любопытство и интерес.
– Эля! – услышала я голос Вани. – Привет!
– Привет!
– Ты не знаешь, что там будет? – улыбаясь своей чарующей улыбкой, спросил Иван.
Я пожала плечами:
– Понятия не имею.
– А, – протянул он, – пойдем с нами? Мы сидим там! – и он указал рукой в самый конец автобуса.
«Кто бы удивился!!!», – подумала я, а вслух ответила. – Пойдем! – согласившись, я стала продвигаться в их сторону и, проходя мимо Жанны, немного задержалась, чтобы поздороваться и увидела, что она сидит в наушниках.
– Привет! – поздоровалась я. – Что ты слушаешь?
– Привет! – кивнула она и, сняв наушник, дала мне послушать. Там звучала какая-то незнакомая мне мелодия, которая раньше не встречалась, запомнились только нотки аккордеона и она меня совсем не вдохновила. После я отыскала ее, и даже долгое время слушала в машине. Но это было позже, значительно позже. А Жанна, протянув руку за наушником безразлично прокомментировала:
– Так, инстументал, – а я, немного послушав, вернула наушник и прошла в конец автобуса.
ХХХХ
Ехали мы весело. Очень весело. Молодые люди были в ударе и шутили без умолку и, конечно же, в центре шуток и юмора был Иван. Мы смеялись всю дорогу, а приехав, разбрелись по корпусам, а затем и по комнатам, а потом нас познакомили с нашими инструкторами, посмотрев на которых мальчишки сразу решили «забить» на все.
Ночь прошла без происшествий, если не считать скрипучих кроватей, колючих одеял и жуткого холода, а с утра началось…. Спокойная жизнь просто кончилась. Нас таскали везде, где мы могли пройти. Мы бесконечно были заняты: песни, речевки, построения, зарядки, завтраки, конкурсы, обеды, ужины, кругосветки и вечные построения! Ужас! Это был ужас для меня! Я собиралась объявить бойкот и уехать домой, но одно событие, перевернуло мое желание, и я осталась.
Ближе к обеду приехала наша кураторша, которая считала всех по головам. И мы все знали, что лучше потерпеть здесь, со всеми, нежели потом в одного с ней, легкомыслия она не прощала. Придя к нам в корпус, вся такая легкая, умная и строгая она радостным голосом сообщила, что нам предстоит вечером выступать на сцене, соответственно нужно придумать тематическую сценку. На это у нас полдня. Разошлись все по комнатам озадаченные.
И мы придумали, конечно. Прекрасную сценку. Шествие амазонок и Александр на своем любимом коне Букефале. Единственное, на чем мы застряли это то, как сделать коня. Все приуныли, молчали и не знали с чего начать. И тогда встала Жанна.
– Да чего тут сложного?! Что никогда голову животных не делали? – и начала объяснять, что нужно делать и как.
Потом повернулась к кураторше, и мягким голосом попросила материалы. Та ушла куда-то и через несколько минут вернулась с кипой самых различных материалов. И Жанна стала руководить процессом изготовления головы. Головой был Иван. Куда делась эта неприступная и безразличная ко всему кошка? Это была искренняя, живая и заботливая девушка. Она руководила всеми и заботилась одновременно, не позволяя грубо шутить и высмеивать участников, сразу пресекая насмешки. Почему-то ей ни кому не хотелось возражать.
Мы подготовились прекрасно, прогоняя сценку в третий раз, я поразилась, как Жанна красива, роль одной из амазонок ей прекрасно шла. Она долго не соглашалась участвовать, но все настаивали. И, наконец, Иван произнес строчку из «Бармалея» К. Чуковского.
– Ну, пожалуйста, мой милый, мой любезный Бармалей, – все засмеялись, услышав, как он говорит голосом Айболита, к моему удивлению, Жанна тоже рассмеялась и согласилась.
Когда мы прогоняли в очередной раз нашу сценку, зашла одна из инструкторов и сообщила, что нашей команде первую победу принес плакат на тему войны, нарисованный Жанной Дмитриевой. Мы, не успев отойти от прогонки сценки, восхищенно воззрились на Жанну.
– А ты, оказывается, не только головы коней умеешь делать, – пробормотал Иван, рассмешив участников.
– Не только, – загадочно подтвердила она.
ХХХХ
Вечер был волнителен, мы представляли нашу игру. Я волновалась как никогда, не смотря на то, что мне нужно было просто пройти на сцене из одного конца в другой, впрочем, как и всем амазонкам, которые были обмотаны разноцветными покрывалами, с распушенными волосами и огромными «копьями» за спиной. Только Жанна была немного другой, она обмотала покрывало не так, как все. Оно выгодно подчеркивало ее фигуру и открывало красивые плечи и ноги, а за спиной у нее красовался арбалет со стрелами. Где она его достала, так никто и не понял, только я потом вспомнила утренний конкурс стрельбы из арбалета, в котором мы не успели поучаствовать.
И еще, я заметила, что Иван сморит на Жанну, не отводя глаз. Он смотрел так, словно видел ее впервые, в этом покрывале, обмотанном вокруг груди и бедер, распушенные вьющиеся волосы, браслеты на ногах и запястьях, она манила и знала себе цену. И еще, она улыбалась. А он смотрел и не мог насмотреться и, потом, с сожалением отвернулся, чтобы идти на сцену. Первым выходил Александр на коне, а потом амазонки…
Выступили мы прекрасно, все отмечали самую красивую амазонку. Мы сами это видели, поэтому обид ни у кого не было. Я не знаю, что произошло, но с этого момента мы стали замечать Ваню рядом с Жанной. Они ели за одним столом. Все мальчишки и Жанна.
– Почему ты смеялась на сцене? – приставал Ваня. – Над нами смеялась?
А Жанна только качала головой и улыбалась. Как она могла рассказать ему, что смеялась от своих представлений, что такой взрослый и большой Иван, сейчас конь…
– А почему тогда? – не унимался он.
Как я поняла, она ему так ничего и не рассказала.
Дальше были опять конкурсы, мастер классы, тренинги и всегда Иван был рядом с ней. Не явно. Но как-то постоянно. А Жанна стала чаще к нему обращаться. Это было словно случайно. Может этого никто и не заметил…
Наши дни летели с космической скоростью. Все, что происходило в один день, этих событий могло хватить на полгода нормальной жизни. Столько драйва, стресса и скорости. Вечером мы втихаря гуляли, кто-то умудрялся принести чего-нибудь горячительного, потом мы зажигали, веселились и горланили наши бардовские песни, выученные здесь же.
«Ты да я да мы с тобой, ты да я да мы с тобой», – орали мы во все горло, а потом, вспомнив, что нам нельзя тут находиться начинали петь тише. Кому-то начинало надоедать петь эту песню, и он начинал громко горланить другую: «Изгиб гитары желтой, ты обнимаешь нежно», – и все дружно подхватывали ее, но потом, опять вспомнив устав и правила, начинали петь тише.
Весна вступала в свои права и, в наших душах селилось счастье, счастье молодости, не обремененной тем самым опытом, с которым приходит взрослость. Но у нас все еще было впереди. В Сибири долгие зимы и затяжные весенние дни, не смотря на то, что снег уже растаял и через три недели, по временным рамкам календаря должно начаться лето, на улице стоял холод и шел небольшой снег. Маленькие снежинки противно впивались в нежную кожу, покалывая, словно маленькие иголочки. Пасмурно и тоскливо. Многие заболели. А мы нет. Мы веселились и радовались, ощущение праздника было в душе, такое было только в далеком детстве. И я заметила Жанну, она была какая-то необычная, задумчивая. От той амазонки не осталось и следа. «Что происходит с ней?», – недоумевала я.
– Девочки, – промолвила любопытная Вера, – давайте Жанну к нам позовем?
Все одобрительно закивали головами, а самая активная Вера побежала в корпус в ее комнату. Вернулась она быстро. Без Жанны. И тут же начала рассказывать, что забежав в комнату, увидела, что Жанны нет, решила ее подождать, и увидела на тумбе листы. Оказалось, что это стихи. А когда зашла Жанна, Вера клялась, что в ее глазах стояли слезы. Вера спросила ее о стихах, на что Жанна грустно улыбнулась и тихо так сказала: «Это песня»
– Песня? – удивилась Вера. – Ооо!
– Я написала ее вчера. Для друга.
– А, – понимающе протянула она, – а, что за песня? Можешь спеть? – с огромным любопытством поинтересовалась Вера, краем взгляда увидев, что внизу написаны слова: «Прости, что я живу».
Жанна повернула голову набок, пристально и тяжело посмотрев на нее, мрачно ответила:
– Нет. Не сейчас.
Вера поглядела на нее и совершенно не удовлетворенная ответом, не в силах утихомирить сильнейшее любопытство, попросила еще настойчивее. Жанна медленно повернулась к ней, долго и горько смотрела на нее, и гулко, глухо промолвила:
– Эта песня для человека, которого уже больше года нет на этой Земле, представляешь? – посмотрев пустым и долгим взглядом на Веру. – Он только в моей памяти.
У Веры все ухнуло вниз от неожиданности. Такая сдержанность и достоинство, даже некоторая холодность и отстраненность, и такой поворот событий. Она охнула и села на кровать, прикрыв ладонью рот, а Жанна продолжала:
– Слез нет уже…и жизнь идет, – и жалко, с тоской улыбнулась. – Если хочешь, я спою тебе, только не сейчас, когда-нибудь потом, – в ее голосе зазвучали просительные нотки.
Вера кивнула и, чувствуя, что ей не хватает места в комнате, стремглав вынырнула из комнаты.
К нам она влетела с космической скоростью и стала возбужденно и взволнованно рассказывать обо всем, что только что увидела и услышала. Так мы узнали трагическую историю Жанны, которой всего лишь должно исполниться двадцать лет…
ХХХХ
Вечером мы собрались на огонек. Огонек – это когда все садятся в круг и, когда по очереди, в руки передается зажженная свеча, каждый рассказывает, анализирует прошедший день, затем передает свечу дальше. Настала очередь Веры и она, не долго думая рассказала, как ее поразила Жанна и при всех попросила ее спеть эту песню сейчас. Бестактность и подвох ситуации был налицо. Даже мне, стороннику этой ситуации и любопытствующему человеку было неприятно. Но у Жанны ничего не дрогнуло на лице, она сидела как статуя. Я посмотрела на Ивана, который во все глаза смотрел на нее, не отрываясь, пожирая ее глазами. А Жанна, не поднимая глаз, тихо пропела строчку из известной детской песенки:
– Я не шкаф и не музей, хранить секреты от друзей, – потом вздохнув, подняла взгляд, отыскав Веру, с досадой посмотрела на нее и спокойным и ровным голосом ответила. – Хорошо. Я спою мою личную песню ВСЕМ, только позже, – при этом выделив слово «личную» и «всем».
Когда очередь дошла до Жанны, она взяла свечу в руки и долго – долго всматривалась в ее пламя, опустив взгляд. И вдруг из ее уст полились тихие и нежные звуки, полные тоски, боли и отчаяния. Мы непроизвольно взялись за руки, а она пела:
– …И песок такой холодный и душа моя тревожна, словно стрелы пронзили ее…
Мы держались за руки, а она пела, и я чувствовала, как в моей душе все переворачивается от избытка чувств, а в глазах стояли слезы. Я не знаю, что было с другими, но я чувствовала такую беспросветную тоску и еще большую необратимость жизни, а она пела и пела…:
– Я сижу, смотрю в звездное небо,
Как ты там живешь без меня,
Вот и сердце зачерствело, перестало биться, где бы,
Сил набраться ему до зари
И песок такой холодный и душа твоя тревожна,
словно стрелы пронзили ее…
Она пела, а эти стрелы пронзали мое сердце, все молчали, боясь нарушить тишину и Жанна, нарушила ее сама, сказав:
– Вот такая песня, – но, сколько было горечи и чего-то еще в этой простой фразе, что из моих глаз полились слезы сострадания.
В тот вечер, мы, молодые и полные жизни и беззаботности, разбредались в комнаты задумчивые и немного повзрослевшие. Не все, конечно. Многие вообще не поняли, что к чему и спрашивали друг у друга: «Что это было?». Но мы поняли. Я поняла.
ХХХХ
На следующее утро Жанна вышла как всегда, спокойная, красивая, только волосы были распущены и прямой пробор, который ей был к лицу, выделяя ее благородные черты лица и белую кожу. Ей так очень шло.
Мы построились (а строились мы каждое утро, мы вообще там только строем ходили, хоть завтракать, хоть обедать, хоть на дискотеку…еще и речевки кричать успевали – это мы так учились с детьми работать, а для этого надо было «в шкуре детей побывать» – вот мы и были) и пошли на завтрак в соседний корпус, где обитала столовая, вечно манящая вкусными запахами выпечки и мясных котлет.
Я посмотрела, как Жанна направилась к столику, где еще не заняли мальчишки и, решила, что сяду с ней. Просто так. Но не успела. Пока я ходила, возле нее уже подсел Иван, и я решила не мешать, присев за соседний столик. Мои уши непроизвольно сделались как у Большого Уха в мультике. Я слышала обрывки его шуток, а потом увидела каменное лицо Жанны. Она резко встала и быстро направилась к выходу.
– Жанна! – крикнул Ваня ей вдогонку. – Жанна! – он швырнул вилку с досадой и злостью и, борясь с собой и своей гордыней и, пересилив себя, встал и побежал за ней. Ребята и я просто наблюдали.
На выходе он ее поймал и силой развернул к себе. Она не смотрела на него, и тогда он, схватил ее лицо, силой прижав к стене, требовательно попросил:
– Посмотри на меня.
Она тяжело вздохнула и, прижав ладошку тыльной стороной к носу, чтобы не заплакать, подняла на него взгляд полный слез. И он обнял ее, на глазах у всех, представляете? Иван – наш любимчик и странноватая Жанна! Вот мы ахнули и долго, потом обсуждали эти события, гадая, что же будет дальше. А дальше ничего подобного больше не было. И, более того, Жанна стала избегать Ивана. Это было заметно. На завтраках она садилась за свободные столы, на конкурсах и мастер-классах она стояла в стороне и если участвовала, то подальше от него…
Завершался последний день пребывания на инструктиве, оставался вечер, гала-концерт и свечевое шоу, мы еще не знали, что это такое и поэтому много шутили. А с утра предстоял отъезд домой. Мы все понимали, что завтра все кончится и хотелось продлить удовольствие подольше. Интуитивно чувствовалось, что это самые незабываемые и интересные моменты в учебе, от этого щемило сердце, так, когда понимаешь, что приближается конец.
После гала-концерта, нам предложили покинуть зал, выйти на улицу, там нас ожидало свечевое шоу. Это было незабываемо! Отовсюду слышалось: «Вот это да! Ух, ты как здорово!!!» Ну, еще бы! Все дорожки, все здания были усыпаны зажженными свечами, все люди стояли с зажженными свечами и вокруг были маленькие огоньки. Красотища от которой захватывало дух! На берегу залива, в лоне природы, всюду свечи, их много, их тысячи. Мы просто ахнули когда увидели это зрелище, выйдя из корпуса, нашему изумлению не было предела. Такой атмосферы единения стольких людей, как это было в последний вечер, я больше не видела. Кругом звучала музыка, уже знакомые и родные песни известных бардов, и люди подпевали, держась за руки. Все вокруг были такие родные, и улыбки на лицах, и игры. И студенты, и преподаватели стояли в кругу в обнимку, как в хороводе, только гораздо теснее и я увидела, что Жанна тоже поет и улыбается, а рядом ее обнимает Иван. И она такая маленькая, еле достающая ему до плеч. «Красивая пара», – подумалось мне тогда.
В огромном восторге, мы были как песчинки, как клетки одного огромного, большого организма и от этой принадлежности, почему-то становилось еще радостней, что ты тут, вместе с этой красотой и у тебя в то же время есть свой круг со своими знакомыми и теперь уже родными лицами, где тебя ждут и слышат и слушают, ты со всеми и в тоже время сам по себе. Это так здорово!!! Такое представление точно никого бы не оставило равнодушным.
«Огонек» в этот вечер был здесь, на улице, эмоции переполняли всех, было радостно и грустно одновременно, что скоро эта поездка в детство кончится и все– все разъедутся навсегда и возможно, больше никогда не встретятся, но нас успокаивало одно, что завтра в институте мы вновь встретимся, и будет все по-прежнему.
Нам после этого шоу не спалось еще очень долго, и мы обсуждали это почти до утра.
А на утро, позавтракав, все сели по автобусам и уехали по домам.