Я сидел там примерно час, ясно осознавая не только тяжесть своего положения, но и то, что часы все еще тикают, – братья Маллеты дали Пиппе, мне и Кроликам времени ровно до десяти вечера сегодняшнего дня, чтобы покинуть Муч Хемлок. И они наверняка уже поняли, что никто из нас на это не пойдет. Сегодня вечером мне нужно было постоять за себя, и я с большой неохотой ждал этого часа.
По-спартански обставленная допросная была чистой, теплой, но в целом ничем не примечательной. Стол был прикручен к полу, и двигать можно было только пластиковые стулья. Из середины стола торчало большое медное кольцо, к которому можно было приковать допрашиваемого, но им, похоже, редко пользовались. Кролики вообще мало сопротивлялись, если только их не загоняли в угол, и даже тогда они старались решить дело аргументированным обсуждением, а не зубами и когтями.
Дверь открылась чуть после одиннадцати, и внутрь вошел Куницын в сопровождении Флемминг. Они сели напротив и поставили передо мной кружку с кофе. Причем с хорошим, а не с тем пойлом, что наливали в нашем буфете или в сетевых кофейных. Меня пытались умаслить.
– Как ты себя чувствуешь, Питер? – спросила Флемминг.
– Побит, но цел, спасибо.
– Мы рады, – сказал Куницын. – Утрата Дугласа АЙ-002 – большая неприятность для нас, ведь он был одним из всего лишь трех кроликов, которым Крольнадзор безоговорочно доверял. А к «трагическим дорожным происшествиям» всегда нужно относиться с толикой подозрительности, особенно когда они случаются на пустых дорогах в хорошую погоду.
– Что вы имеете в виду? – спросил я.
– Мы считаем, что это было покушение, – сказала Флемминг, – на него, на тебя или на вас обоих. Сначала неожиданно уволился Тоби Маллет, и у нас не получилось установить правдоподобную причину этого, поэтому теперь мы склоняемся к тому, что опознаватели нашего Херефордского отделения стали мишенью кроликов, кроличьих сторонников или сторонников кроличьих сторонников.
– Ого, – сказал я.
– Так что, прежде чем мы хотя бы начнем разбирать обвинения касательно тебя и твоей соседки, расскажи нам об аварии.
Я рассказал им все, что знал, пытаясь ввернуть как можно больше правды. Потом меня допросят еще раз, и, если в моих словах будут расхождения, мое положение только усугубится. Я сказал им, что Безухий нарочно свернул с дороги, что никакой другой машины там не было и что я выкарабкался из горящей тачки, как только пришел в сознание. Безухий же, сказал я, либо погиб при ударе, либо был без сознания. Как бы там ни было, добраться до него я не мог.
– Значит, ты не знаешь, почему он свернул с дороги? – спросил Куницын.
– Нет. В одну секунду мы ехали прямо по шоссе, а в следующую я очнулся в горящей машине.
Куницын посмотрел на Флемминг, она кивнула, и куница открыл папку и положил на стол фотографию белого кролика. Теперь, когда я видел его вблизи, я легко его узнал, и подпись на фотографии это подтвердила – Харви Август Мак-Лютиковый, двадцать шесть лет, водитель «Кроличьего такси», проживает в Колонии № 1. Еще я знал, что теперь у него нет ушей, что он – значимый член Кроличьего Подполья, что он успешно внедрился в Крольнадзор… и что он любил и был любим моей дочерью.
– Ты раньше видел этого кролика? – спросил куница.
– Нет. В опознавании никогда нельзя быть уверенным. Кто он?
– Мы считаем, что он – Ушастый 7770, – сказал Куницын. – Перед гибелью Безухий нашел его в базе данных трудоустроенных кроликов. Но он никому ничего не сказал. Ты один работал с ним в офисе тем утром – он с тобой чем-нибудь поделился?
– Безухий вообще со мной мало чем делился, – сказал я, невероятно радуясь тому, что я искал информацию о Харви на компьютере Безухого, но одновременно осознавая, что выдал им личность Харви. Я тут же подумал о том, чтобы спросить, арестован ли я, и попросить адвоката, но я почувствовал, что так лишь усилю подозрения, а не сниму их с себя.
Дальше они заговорили об обвинениях, на основании которых меня отстранили. Казалось, что обстановка в допросной стала напряженнее. С Флемминг и Куницыным я работал уже много лет, и мы хорошо ладили, но сейчас это ничего не значило. Они изложили мне долгие и подробные показания «четырех надежных свидетелей» о том, что те видели позапрошлым вечером у моего дома. В отличие от происшествия с Безухим Харви, где мне пришлось несколько раз убедительно солгать, эти показания я мог дать совершенно правдиво от начала до конца: со дня, когда Кролики въехали в дом, до инцидента с мистером Ллисъом в церкви Всех Святых и до последнего вечера: репетиции реплик, нелепых пряток по шкафам с романом Дюма и ссоры Конни и Дока в моей прихожей.
– Ничего не было, – сказал я.
– Давай объясню на пальцах, – сказал Куницын серьезным тоном. – Сейчас мы можем обвинить тебя и Констанцию Кролик по статье «Неестественные связи» закона «Об ограниченных правах очеловеченных животных» от 1996 года.
Я не знал тот закон наизусть, но знал, что власти применяли его по своему усмотрению. В данной ситуации, похоже, они хотели его исполнить. Дружба с кроликами, особенно в условиях Переселения, должна была пресекаться.
– С четырьмя свидетелями, готовыми дать показания, – продолжал он, – вы оба загремите в тюрьму. Ненадолго, года на два, а выйдете через один, но с таким пятном на твоем досье, думаю, жизнь никогда не станет прежней. Знаешь, как все считают, что они толерантные и всему открытые? Осторожно, спойлер: это не так. И, – прибавил он, – учитывая судимость и тюремный срок, ты можешь лишиться пенсии на основании «тяжкого служебного преступления».
– Вы можете это сделать?
– Можем, – сказала Флемминг. – Питер, мы всего лишь хотим крошечное признание, указывающее на сексуальную провокацию со стороны Констанции Кролик. Ты можешь сказать, что сделал это случайно, или на спор, или под воздействием алкоголя, или тебя одурачили – что угодно. Работу ты все равно потеряешь, но сохранишь пенсию и чистую репутацию. Вернешься в Муч Хемлок и продолжишь проживать свою ничем не примечательную жизнь.
– А что будет с Констанцией?
– Мы предложим ей заключить соглашение с признанием вины, и она лишится права проживать вне колонии на основании «демонстративно безнравственного поведения». К концу следующей недели она вернется в колонию и, возможно, даже будет там счастлива. Она все равно была не из тех, кого мы считаем надежными для жизни вне колонии.
– Самое важное, – прибавил Куницын, – что это станет предупреждением для всех крольчих – развращение людей не останется безнаказанным.
Я молча уставился на стол.
– Ну так что скажешь? – спросил Куницын.
– Я…
Но мне не пришлось отвечать. Дверь распахнулась, и в допросную вошел мистер Ллисъ.
Искусство заключать сделки
Зимой куницы все еще линяли и становились белыми, хотя причин для этого больше не было. До и после линьки они становились очень раздражительными, но в летнее время намного добрели. Большинство куниц брали отпуск зимой и уезжали в горы, где становились довольно неплохими – и почти незаметными – лыжниками.
Я написал «вошел», но правильнее было бы сказать «ворвался». Я видел, как Флемминг побледнела и инстинктивно дернулась, чтобы убежать, но затем взяла себя в руки и осталась на месте. Куницын не вздрогнул, но выглядел он недовольным. Старший Руководитель пришел не вовремя, да и дела обычно решительно выходили из-под контроля, когда за них брались лисы.
Мистер Ллисъ посмотрел на всех присутствующих.
– Ты – проваливай, – сказал он Флемминг, – и ты, Куница, точно можешь проваливать.
– Правильно говорить «Ку-ни-цын».
– Да мне похер. Тамара, заходи.
Мисс Робинс, вооруженная планшетом и тремя мобильными телефонами, вошла внутрь.
– Здравствуйте! – радостно сказала она. – Теперь я работаю на Торквила.
– Поздравляю, – сказал я.
– Что все это значит? – сказал Куницын, который, думаю, был единственным сотрудником Крольнадзора, способным постоять за себя перед Ллисъом. – Этот допрос провожу я.
– Больше не проводишь. У меня есть новые сведения, из-за которых это дело выходит за рамки простых обжиманий с пушистиками.
– Я хочу ознакомиться с этими сведениями, – сказал Куницын.
– А я хочу пропустить стаканчик «Пино Гриджио» с Тильдой Суинтон, – ответил лис, – но жизнь полна разочарований. Когда будешь уходить, закрой дверь, старина.
– Нет, – сказал Куницын. – Быть может, Нокс и слабохарактерный зайцелюб-перебежчик, но он человек, а мы знаем, что произошло в последний раз, когда вы допрашивали человека, верно?
– Это отвратительное и безосновательное обвинение, – сказал мистер Ллисъ, – но кто с зайцем поведется, тому как зайцу и достается.
– Слушайте… – начал Куницын, но мистер Ллисъ лишь приподнял дрожащую губу и низко зарычал. Я почувствовал, как волосы у меня на шее встали дыбом, а Куницын прижал уши к голове и вдруг стал совершенно покорным.
– Прошу прощения за то, что вспылил, – негромко сказал он. – Не знаю, что на меня нашло.
И он покинул допросную, опустив хвост промеж ног.
– Итак, – сказал лис, садясь напротив, – у всех сегодня нервы на пределе, не так ли?
Он откинулся на спинку стула, а его маленькие желтые глазки продолжали смотреть на меня с выражением… на самом деле я даже не знаю, с каким. С презрением, наверное, смешанным со спокойной уверенностью и нахальным чувством собственного превосходства. Он ничего не сказал, достал из серебряного портсигара сигару, постучал ею о край и поджег от золотой зажигалки, которую ему поднесла Тамара. Он глубоко затянулся, выдохнул дым в мою сторону и ничего не сказал. Он долго ничего не говорил[60].
– Вы не причините мне вреда, – сказал я, будучи больше не в силах выносить тишину. – И, как я сказал Куницыну и Флемминг, ничего не было.
Лис холодно на меня посмотрел.
– Натворил ты что-то или нет, старина, это уже не так важно. И знаешь что? Я тебе верю. Но поскольку мы так близки к Переселению, я считаю, что сейчас никому не стоит раскачивать лодку. Более того, благодаря твоему уникальному кругу друзей и близких знакомых я могу предложить тебе сделку, в которой с тебя снимут все обвинения, ты получишь право на полную пенсию, пятьдесят тысяч наличными и ни пятнышка на твоем деле. Ну, как тебе?