Ведьма — страница 85 из 96

все равно деваться некуда. Прижалась в уголок, жду. Наконец, слышу – гремят жестянки, подымается молочница. Открывает Парасковья. «Нет, – думаю, – не проскочить мне».

И вдруг Парасковья говорит:

– Подожди минутку, я для твоей коровы корок набрала.

«Ох, – думаю, – спасена!»

Чуть Парасковья отвернулась, я шмыг в коридор, да за шкап. А потом понемногу пробралась к себе. Хорошо, что дверь у меня чуть-чуть только приотворена… Прыгнула на кровать, залезла под одеяло. «Ну, – думаю, – засну, сном все это и пройдет. Ведь не останусь же я навсегда кошкой». И тут вспомнила эту гадину баронессу. Неужели она смогла такую штуку сделать? Всплакнула и заснула.

Утром разбудила меня Настя, принесла, как всегда, чай.

– Вставайте, – говорит, – барышня, десятый час.

Я тихонько руку из-под одеяла вытянула (боюсь, не лапа ли!) – слава богу! Кончился дурацкий сон. Даже смешно стало.

А Настя подходит к окну и говорит:

– Это кто же здесь наследил-то? Вот – словно лапы. Прямо от вашей кровати.

Стоит Настя и переводит глаза с меня на эти следы и опять на меня, и чувствую я, что она что-то подозревает, о чем-то догадывается. И такой меня охватил ужас, что я на минутку сознание потеряла. Подумайте только! Чуть не обморок. Настя ничего не сказала и ушла, а я снова заснула. И вдруг опять Настин голос:

– Пора вставать, барышня!

Открываю глаза – Настя с подносом. Принесла чай. Ничего не понимаю. Чувствую, что вся разбитая, голова тяжелая. Спрашиваю – который час?

Отвечает – «десятый».

Значит, думаю, мне приснилось, что она уже приходила. И тут же заснула снова и вероятно не позже, как через полчаса, проснулась. Вижу – поднос на столике, нетронутая чашка с чаем… Который же Настин приход мне приснился, а который настоящий?

Одеваюсь. Вижу на локте синяк. Вспомнила, что когда прыгала, так стукнула лапу об карниз. Пошла к маме здороваться, а она как раз кухарке обед заказывает. Я и спрашиваю:

– Скажите, Парасковья, у нашей молочницы собственная корова?

– Как же, – говорит, – собственная. Я ей часто хлеб сухой отдаю. Сегодня утром как раз целую торбочку дала. Она рада.

У меня даже голова закружилась.

Теперь слушайте дальше. Приходит к завтраку наша соседка, мадам Марьцева. Увидела меня, засмеялась и говорит:

– А мне сегодня ночью видение было. Чувствую, что на меня кто-то через окно смотрит. Подошла к окну, вижу – кошка. Пригляделась, а у нее совсем ваше лицо! До того смешно – ведь вы вообще совсем на кошку не похожи.

Можете себе представить мой ужас! Я еле досидела и сразу после завтрака к вам. Посоветуйте, что мне делать? Я больше дома ночевать не хочу. Я боюсь. Неужели я оборотень?

И дико было это все, и смешно, и жалко ее, бедную. И нужно было все-таки что-нибудь придумать.

– Это, – говорю, – у вас психоз. – А она в ответ вполне разумно:

– А если психоз, так выручайте из психоза. Только почему это все такие странные совпадения? Сознайтесь, что довольно странные?

Долго обдумывали и наконец решили: сегодня же Иля уедет на месяц в Москву. Перед отъездом пошлет проклятой баронессе подарок: хорошенькую ангорскую кошечку в корзине цветов и нежнейшее письмо со всякой белибердой: «очаровательной колдунье от очарованной и т. д.».

Так и сделали.

Баронесса вскоре скрылась из Петербурга, а с Илей я встретилась года через полтора.

– А помните… – начала я, улыбаясь. Но она быстро прервала меня.

– Ради бога, только не вспоминайте о той ерунде. Неужели вы не понимаете, что о таких болезненных переживаниях никогда не следует напоминать?


Собака(Рассказ незнакомки)

– Помните эту трагическую смерть Эдверса? Авантюриста Эдверса? Ну так вот – вся эта история произошла на моих глазах, и косвенно я даже в ней участвовала.

Уже сама по себе эта его смерть была чем-то совершенно необычайным, но те обстоятельства, которые в это ужасное приключение вплетались, были еще удивительнее. Я о них в свое время никому не рассказывала, знал только мой теперешний муж. Да и нельзя было рассказывать. Подумали бы – бред сумасшедшей и еще, пожалуй, заподозрили что-нибудь с моей стороны преступное и втянули бы меня в этот ужас, а я и так чуть жива была. Подобное потрясение нелегко пережить.

Теперь все это дело прошлое, я давно успокоилась, но, знаете, чем дальше от меня это прошлое отходит, тем отчетливее видна ясная, прямая и совершенно невероятная линия, стержень всей этой истории. Поэтому, если рассказывать ее, то именно так, как я сейчас ее всю целиком вижу.

Что это не выдумано, вы можете, если захотите, проверить. Как погиб Эдверс, вам известно, Зина Болотова, бывшая Каткова, жива и здорова, наконец, муж мой тоже может, если не верите, подтвердить все.

Я вообще считаю, что чудесных историй на свете гораздо больше, чем мы думаем. Надо только уметь видеть, уметь проследить настоящую нить событий, не отметая сознательно то, что нам кажется невероятным, не подтасовывая фактов и не навязывая им своих объяснений.

Часто люди склонны видеть чудесное в пустяках или вообще там, где все обычно и просто, любят припутать какие-нибудь свои предчувствия или сны, которые они толкуют соответственно случаю, так или иначе. Другие же, трезвые натуры, наоборот, очень скептически относятся ко всему необъяснимому, разбирая и объясняя истории, лежащие вне их понимания.

Я не принадлежу ни к тем, ни к другим, объяснять ничего не собираюсь, а просто честно расскажу, как все было, все, начиная с того начала, которое я началом считаю.

И считаю я, что началось это в далекое чудесное лето, когда мне было всего пятнадцать лет.

Это я теперь стала такая тихенькая и унылая, а тогда, в раннюю молодость, я была страшно живая, прямо бешеная. Бывают такие девчонки. Им всегда море по колено. И даже нельзя сказать, чтобы я была избалована, потому что баловать меня было некому. К тому времени я была круглой сиротой, а тетушка, которая мною заведовала, такая была размазня, царство ей небесное, что ни баловать, ни строго относиться не могла. Просто кисель какой-то. И думаю теперь, что была я ей глубоко безразлична. Ну, да и она мне тоже.

В то лето, о котором я начала рассказывать, гостили мы с этой самой тетушкой у наших соседей по имению в Смоленской губернии, у Катковых.

Семья была большая и очень милая. Моя подруга Зина Каткова страшно меня любила, прямо обожала. Да и все они ко мне очень хорошо относились. Я была девочка хорошенькая, добрая, веселая, главное, веселая. Такой во мне заряд был жизнерадостности огромный, казалось, на всю жизнь хватит и еще останется. Но вот, однако, не хватило.

Самоуверенности во мне тогда очень много было. Чувствовала себя умницей, красавицей. Кокетничала со всеми, даже со стариком поваром. Прямо задыхалась от полноты жизни. Семья Катковых, как я уже говорила, была большая, и с наехавшими на лето гостями за стол садилось человек двадцать.

После ужина ходили гулять на пригорок, красивое, поэтичное место. Вид оттуда был на речку и старую заброшенную мельницу. Место таинственное, темное, особенно при лунном освещении, когда все кругом сияло в серебре, и только кусты у мельницы и вода под колесом черные были, как чернила, зловещие и тихие.

К мельнице этой мы и днем никогда не ходили, запрещали нам потому, что плотина была старая, и если не совсем провалиться, то ногу можно было легко вывихнуть. Деревенские ребятишки, впрочем, бегали к мельнице за малиной. Буйные разрослись кусты, но ягоды одичали, стали мелкие, как лесные.

Вот на эту старую мельницу часто любовались мы вечером, сидя на пригорке и распевая хором «Пой, ласточка, пой!».

Гуляла, конечно, только молодежь, человек шесть: моя подруга Зина, два ее брата, один года на два старше, Коля, и другой, Володя, мой теперешний муж, тогда уже взрослый, лет двадцати трех, студент, и товарищ по училищу Ваня Лебедев, – страшно интересный молодой человек, умный, насмешливый, всегда придумывавший что-нибудь забавное. Мне, конечно, казалось, что он в меня безумно влюблен, только скрывает. Его потом, бедненького, на войне убили. И был еще в нашей компании один мальчик, гимназист лет шестнадцати, сын управляющего, рыженький, Толя. Мальчик был милый и даже недурен собой, сильный, рослый, но ужасно застенчивый. Теперь, когда вспоминаю его, всегда он мне представляется за чьей-нибудь спиной. Если увидишь его, он смущенно улыбнется и снова спрячется. Так вот этот мальчик, рыженький Толя – тут уж сомнений быть не могло – влюблен был в меня по уши, восторженно и безнадежно, так безнадежно, что даже вышучивать его не хотелось, и, хотя все о его любви знали, никто никогда над ним не подтрунивал, тогда как другим в его положении очень доставалось, особенно от студента Вани. Даже над старым поваром посмеивались.

– Лялечка! Увенчайте, наконец, страсть Федотыча, ведь уха сегодня голая соль! Нельзя же так! Вы девушка тщеславная, вам приятны его страдания, а за что же мы-то мучаемся?

Рыженький Толя часто гулял со мной. Я любила иногда встать до света и пойти либо за грибами, либо рыбу удить. Делалось это, главным образом, чтобы всех удивить. Придут утром в столовую чай пить:

– Что это за корзина? Откуда грибы?

– Ляля набрала.

Или вдруг за завтраком рыбу подают.

– Откуда, кто принес?

– Ляля наловила.

Очень любила, чтобы все ахали.

Так вот я, значит, с этим рыженьким дружила. О любви своей он мне никогда не говорил, но как-то между нами было точно тайное соглашение, что все это так ясно и определенно, что об этом и говорить нечего. Этот Толя считался приятелем Коли Каткова, хотя, по-моему, особенно с ним не дружил, а бывал с нашей компанией только для того, чтобы из-за чьей-нибудь спины на меня поглядеть.

Вот как-то вечером пошли мы все на пригорок, и Толя с нами. И придумал Ваня Лебедев, чтобы каждый из нас рассказал какую-нибудь легенду, которую он знает. Конечно, чем страшнее легенда, тем лучше.