Перед Жашковом его обогнали трое «Круков», причем задний делал недвусмысленные знаки — остановись, мол.
«Та-а-ак… — подумал Геральт с досадой. — Кажется, догнала меня жизнь байкерская…»
Он притормозил у обочины и на всякий случай нашарил под курткой пистолет.
«Круки» остановились чуть впереди, дружно слезли с мотоциклов и вразвалочку направились к Геральту. Это были те самые трое, которые посещали фестиваль «Кажанов».
— Здорово, ведьмак, — пробасил один из них. Остальные просто кивнули. — Я вижу, тебя посвятили.
— Цвета «Кажанов» не делают меня байкером, — отозвался Геральт холодно. — Я был ведьмаком, им и остаюсь. Чего нужно?
— Да не щетинься, мы с миром. На самом деле мы хотели тебя поблагодарить. Если б не ты — убийство, скорее всего, повесили бы на нас. «Кажаны» нам не друзья, врать не буду. Но ты все классно разрулил, а с «Кажанами» мы еще и перемирие заключили. Так что мы в долгу перед тобой, ведьмак. И мы как раз подумали… Раз ты понес цвета «Кажанов», у наших могут когда-нибудь возникнуть к тебе вопросы, а это будет неправильно. Ну мы и решили разрулить это раз и навсегда. «Кажаны», кстати, в курсе и не возражают. Держи, ведьмак. Носи с честью.
Байкер вручил Геральту кожаную кепку с козырьком из цельной металлической пластины. Над козырьком красовалась эмблема с вороном на серебряном поле.
Геральт примерил — кепка пришлась как раз впору.
— Только не гоняй в ней, сдует, — на всякий случай предупредил байкер. — А если спросят, по какому праву носишь, скажи, Митяй после «Пяти дорог» благословил.
— А у народа крыши не поотрывает, как увидят меня? — поинтересовался Геральт. — На куртке одни цвета, на башке другие…
— Может и поотрывать, — хохотнул байкер, по всей видимости — Митяй. — Да только у вас, у ведьмаков вечно все не так, как у живых.
— Что верно, то верно, — вздохнул Геральт. — Ну, я поехал. Бывайте.
Кепку с цветами «Круков» он сунул в здоровенный внутренний карман куртки с цветами «Кажанов».
Перемирие же…
Одноглазый Орфей.Михаил Успенский
1
…Ижица напала внезапно, словно из ниоткуда. Она была длинная, чёрная и блестящая. Круглая голова её, с острыми жвалами и омерзительными сяжками, существовала отдельно от туловища. Казалось, у монстра нет шеи, башка держится ни на чём — но как раз об эту мнимую пустоту сломался не один клинок не одного героя.
Поэтому Геральт рубанул не по отсутствующей шее, а чуть в сторону. При этом ведьмаку ещё пришлось уклониться от удара лапой чудовища, а была та лапа снабжена острейшей пилой, словно у кузнечика — только не для мирного летнего стрекотанья.
Гнусно пахнущая бурая жижа хлынула на траву. Грозные конечности как будто переломило. Они дёрнулись пару раз — и замерли.
Ижица сдохла, но лишь частично — башка всё ещё клацала жвалами и каталась по траве, словно шар в кегельбане.
— Непонятно, почему наши старики советовали не связываться с этими тварюгами, — сказал Геральт. — Плевались при одном упоминании ижицы. Ругались, как гномы с похмелья. А оказалось — ничего сложного… Пустячное дело…
— Монет полста — как с куста, — поддакнул Лютик. Бард уже стоял рядом, будто бы и не прятался во время схватки за лещиной. Вроде как орешки собирал.
Геральт сорвал лист лопуха и тщательно вытер клинок.
— Селяне могли бы и сами справиться, — сказал он. — Тем более что коса тут не в пример сподручнее меча. Видно, у них деньги лишние завелись… Даже неловко как-то награду принимать…
— Ладно, бери трофей да поспешим в кассу, — сказал поэт. — Орешками сыт не будешь…
Не тут-то было.
Голова чудовища подкатилась к поверженному туловищу и принялась жадно его пожирать.
— Э, как бы она не восстановилась, — встревожился бард. — Неровён час, ещё возродится — воюй с ней тогда до вечера…
— Не возродится, — сказал ведьмак. — На такое способны разве что песчаный пустяк да чмо болотное. И то если не прижечь русальим огнём…
Тем временем и поедаемое туловище начало подавать признаки жизни. Пилообразные лапы замелькали в воздухе, кромсая башку в мелкие брызги.
— Что-то дурное я предчувствую, — сказал Лютик. — Быть беде…
Беда и случилась.
Ничего, ни малого кусочка не осталось от твари, пугавшей до смерти деревенских мальцов, — только вонючая жижа на траве.
Ведьмак и бард с недоумением воззрились друг на друга.
— А как же трофей? — только и сказал Лютик.
Геральт же разразился проклятиями. Как гном с похмелья.
— Так вот почему психовали ведьмаки-ветераны! — воскликнул он. — Вот в чём дело! Вот что имел в виду Протон Многофейский в своём «Монструальном компендиуме», именуя ижицу «к виду самоедских сущностей причисленной»! Истребитель ничего не может представить заказчику!
— Ubey sibja apstenu! — по-эльфийски выругался бард.
По крайней мере, эпитафия мерзкому чудовищу прозвучала на Высокой Речи…
2
Сельский солтыс был мужичок тёртый. Недаром же прожил несколько лет в большом городе. Точнее — в городской тюрьме, но кого интересуют подробности!
— Никак не можно, милсдарь ведьмак, — развёл он короткими ручками. — Что-то вы, вашмилсть, накосячили. Положено принесть мёртвый труп свежеубиенного зверя либо жизненно важную часть оного. А этак нехорошо получается. Этак любой проходимец…
— Ты говори, да не заговаривайся! — воскликнул бард. Поэтическое чутьё безошибочно подсказывало ему, что пятьдесят монет возвращаются обратно на куст. — Мой друг отвёл угрозу от ваших сорванцов, вы вскоре сами в этом убедитесь. Морковкин Лес отныне безопасен! А гонорар — заслужен!
Геральт помалкивал — по дороге было решено, что финансовый вопрос будет решать красноречивый Лютик.
— Оно бы конешно, — сказал солтыс. — Да как знать? Вот ежели вашмилсти проживут у нас хуч бы до зимы, тады и убедимся — жива ли ижица, али сгубил ты её. Как гутарят у нас в простом народе, обоснуй, что ты ведьмак!
— Horribile diktu! — воскликнул бард. — До зимы! Без гроша!
— Так в долг будете жить в моей корчме, — сказал солтыс. — И брать-то стану умеренно, как вы есть возможные избавители… Бражка по праздникам безвозмездная… Одна кружка в одни руки…
— Afftar, vypej jadu! — грозно сказал бард.
Но ни латынь, ни Высокая Речь на мужичка не подействовали. Недаром судья в Первограде хотел его повесить, да вот не вышло: выкрутился, мерзавец!
3
— Ничего тебе не остаётся, — подвёл итог Лютик, — как принять моё предложение.
— Исключено, — сказал Геральт. — Нам даже нечем заплатить страже у городских ворот. Не говоря о прочем. Это наши кони могут пока на травке протянуть, а у меня живот подвело…
— Возьми орешков, — сказал поэт и протянул другу полную пригоршню. — Я тебе предлагаю не жалкие полсотни оренов, а три тысячи полновесных золотых.
— Это в том случае, если победишь в состязании трубадуров, — сказал ведьмак. — А я насчёт тебя что-то сомневаюсь. Сам же говорил, что там лучшие из лучших соберутся…
— Ага, а меня на помойке нашли, — горько молвил поэт. — Вот я, например, никогда не сомневался в твоих качествах истребителя нечисти, а ты… Сомневается он! Не по-товарищески получается!
— Это разные вещи, — сказал Геральт. — Нельзя сравнивать убийство и творчество. Нечисть я уничтожаю объективно: вот она была — и нету. А в искусстве не так. Там сколько людей, столько и мнений. Не во всяком трактире мог ты напеть на жбан пива — кое-откуда и на пинках тебя выносили…
— Потому что у них слуха не было, как и у тебя. Сто процентов — награда моя, — сказал Лютик. — Ибо кто судить-то будет? Городская коллегия. Адвокатишки да купчишки, ведь своих-то трубадуров и певцов в Первограде нет. На их невзыскательный вкус я как-нибудь уж потрафлю. Спою что-нибудь до отвращения местно-патриотическое. Вроде «Я вижу славный Первоград в мечтательном бреду. Там всякий знатен и богат, и я туда приду»… Или «Слушай, Первоград, я тебе спою задушевную песню свою»… Клюнут, олухи!
— Для начала, — сказал Геральт, — нужно войти в город. Представляю, какой у них входной сбор…
— Не проблема. Там будет полно моих собратьев-трубадуров, у кого-нибудь перехвачу в долг до награды…
Ведьмак вскинул руку и изобразил знак Фигто.
— А то я вашего брата не знаю, — сказал он. — Никакой солидарности, в ложке воды готовы друг дружку утопить…
— А Эсси Давен? — сказал Лютик. — Она давно на меня западает…
— Если Эсси на кого и западает, — сказал Геральт, — так уж точно не на тебя. И вообще мне в городе нечего делать. Всё равно в песне я тебе не помощник.
— Но должен же у меня в зале быть хоть один поклонник, — сказал бард. — Знаешь, как поэту нужен верный слушатель — как тебе ведьмачий медальон! Кроме того, прославленному певцу ведь и телохранитель потребен! Мало ли на что способны завистливые соперники! Подольют в пиво кислоты, например, чтобы я золотое своё горлышко спалил… Или килу подсадят болючую…
— Ну да, а я пробовать буду из всех твоих кружек и тарелок, — сказал Геральт. — Как королевский кухарь.
— Ты же всякую отраву без пробы чуешь, — сказал поэт. — А вознаграждение пополам.
— О вознаграждении вообще речи не идёт, — сказал ведьмак. — Дадут награду своему, как положено… А тебе хорошо если грамоту участника вручат!
— Я же сказал — нету там своих певцов и стихотворцев, — воскликнул бард. — Судьи тамошние — народ неискушённый. А я пущу в ход своё знаменитое обаяние…
— Значит, соперников у тебя практически нет? — ехидно спросил Геральт.
Лютик тяжко вздохнул.
— Есть один, — признался он. — В нём-то всё и дело.
— Вальдо Марис из Цидариса? — сказал ведьмак.
— Забудь об этой бездарности, — сказал Лютик. — Тоже мне соперник! «Ещё вчера мои печали казались страшно далеки» — вот уж поистине вчерашний день трубадурства! Нет, есть кое-кто похуже…
— Кто же этот негодяй? — поинтересовался Геральт. — Или, паче чаяния, негодяйка?