— Не шуми, — сказал поэт. — Не отвлекайся. Береги силы для главного дела. Вот возьми лучше платок да утри бедной девушке слёзы…
Наконец настал черёд и самого Лютика. Он хорошенько растолкал ведьмака и наказал ему:
— Аплодируй как следует! На тебя вся надежда! Я — primus inter pares!
Геральт всегда был верным другом. Он даже немножечко поколдовал, чтобы вызвать в зале овацию, вывернув пальцы знаком Вау.
Магии тут понадобилась самая чуточка, потому что Лютик был в ударе, а эльфийская лютня — это вам не однострунный колдыр горных гномов!
…Но всё же, так сказать,
Поэту приказать
Не может ни один, ни один король! —
закончил он свою вольнодумную «Балладу об условно-досрочной свободе». И овация случилась.
Геральту даже показалось, что у поэта есть реальные шансы на победу в этом странном турнире трубадуров и он взаправду примус.
Но Помпей Смык самим своим появлением развеял всяческие иллюзии. Публика взорвалась восторженным рёвом, едва появился на помосте пришелец из неведомого Моветона.
Новый Орфей действительно был одноглазым. А ещё он совершенно не походил на романтического певца любви — бритая башка, бурая щетина на щеках, тяжёлый подбородок вышибалы… Кожаный камзол в обтяжку, высоченные сапоги с отворотами…
Все предыдущие трубадуры пели стоя, а для Одноглазого принесли табуретку, и не только её.
Помпей Смык тяжело опустился на сиденье. У ног его служители поставили большой барабан и тарелки. Барабанная колотушка приводилась в движение особой педалью, другая педаль предназначалась для тарелок.
На коленях Смыка лежали небольшие гусельки. К гуселькам крепилась сложная конструкция, а на ней, на уровне рта певца, были расположены труба, рожок, флейта Пана и пастушья дудочка.
Словом, все виды инструментов — струнные, духовые и ударные.
— Ну-ну, — сказал Лютик. — Поглядим, как он с этим оркестром управится…
— Песенка, — объявил Помпей Смык сиплым пропитым тенорком. — Песенка про дальнюю дорогу.
Прошёлся по струнам, ударил в барабан, звякнул тарелками и затянул:
Люди, нечего дома просиживать штаны —
Нужно на мир поглядеть!
Собирайтесь, мужики, бабы да ребятишки —
И за мною в дальнюю дорогу!
Зал застыл в недоумении, а истинный поэт Лютик выкрикнул:
— Нескладушки-неладушки, моргенштерном по макушке!
Некоторые даже захихикали. Эсси Давен презрительно хмыкнула: тоже остряк нашёлся!
Певец не удостоил дерзкого взглядом, изобразил восходящую гамму на флейте и немножко подудел в трубу. Вышло очень противно.
Ещё вчера Геральт при полном отсутствии слуха понял, что этот человек ни петь, ни играть на чём-либо не умеет. А уж со слухом у него ещё хуже, чем у самого ведьмака.
Наконец Одноглазый Орфей добрался до пастушьей дудочки…
И произошло чудо.
Печальный напев коснулся каждого уха, заставил трепетать барабанные перепонки…
И сразу всем стало ясно, что оставаться в этом дурацком зале нет никакого смысла, что погода на улице чудесная, а родной дом, контора или мастерская — это та же тюрьма, и семья — тяжкие цепи, и в ногах играет молодая, весёлая и неуёмная сила, и надо, надо, надо идти вслед за этим удивительным посланцем иных, лучших миров туда, в неведомые и прекрасные дали, и…
— Да, да! — твердил Лютик. Глаза у него сделались стеклянными. — Как же я раньше не замечал этого? Нет, не бродягой я был, а унылым домоседом по сравнению с этим величайшим певцом всех времён и народов! В путь, Геральт! В путь, Эсси! Перед нами бесконечность!
Поэт много чего не замечал. Например, того, что тяжёлый медальон с волчьей головой на груди ведьмака поднялся и натянул цепь параллельно земле, а потом и вовсе устремился ввысь!
Это означало, что магия зашкаливает.
Даже Геральт приподнялся с лавки, чтобы вместе со всеми устремиться к выходу. И опомнился только на площади, кишащей народом.
Одноглазый Орфей бросил весь свой инструментарий и с одной только дудочкой возглавил шествие.
Изо всех домов вольного города Первограда выбегали люди — счетоводы, конторщики, ремесленники, женщины с выводками детей. Стражники бросали свои посты, выстраивались в колонны по трое и, печатая строевой шаг по булыжной мостовой, присоединялись к процессии.
Замыкали шествие бездомные собаки и домашние гуси.
Геральт уже потерял Лютика в толпе, только Эсси, отшвырнув свою кифару, всё ещё цеплялась за рукав ведьмака и повторяла:
— Правда ведь, он прелесть? Правда ведь, он прелесть?
Людской поток выплеснулся за ворота, прихватив стражников-лихоимцев, и потянулся по дороге.
Время от времени Одноглазый Орфей оглядывался, снова подносил к губам дудку — и дивная мелодия вливала в людей новые силы…
Потом Помпей Смык свернул с тракта и повёл народ лугом.
— Люди, куда вы? — кричал Геральт. — Остановитесь! Там же болото! Чёрная трясина! Кикиморы!
Но никто его не слышал.
Он кое-как выбрался из толпы (были уже спотнувшиеся и затоптанные) и побежал сбоку, приговаривая:
— Так вот где вынырнула дудка Крысолова! Вот чего ждали грабители в корчме, отчего осторожничали! Вот зачем телеги и фуры! Вот почему этот мерзавец напялил высокие сапоги!
Ведьмак прибавил ходу и вскорости нагнал Помпея Смыка из Моветона по прозвищу Одноглазый Орфей.
8
— …Вот же чернильные души! — возмущался Лютик на следующий день. — Мы их город спасли, не дали умыкнуть сокровища банковских подвалов, домашнее добро сохранили, помогли переловить лиходеев, которые уже грузили скарб на повозки! Да что там деньги и прочие бебехи! Мы самих людей сберегли, ведь все перетонули бы в трясине! Там же и дети были! И вот благодарность!
— Да ты и сам пребывал среди спятивших горожан, — сказал ведьмак. — Тоже мне, поэт-вольнолюбец. Попёрся незнамо куда за первым встречным… Ваше счастье, что хоть я сохранил ясную голову. Кое-как отобрал у вашего кумира его дудочку… Хотя ты прав. Ждать благодарности от денежных мешков не приходится.
Геральт растерянно крутил в руках кусок пергамента. Сей документ давал его обладателю пожизненное право на беспроцентный кредит в любом банке, ломбарде либо ссудной кассе вольного Первограда. Не более того.
— Слушай, — сказал Лютик. — А что, если взять да исправить слово «беспроцентный» на «безвозвратный»? Знаешь, как я рекомендательные письма умею подделывать!
Ведьмак расхохотался.
— Кто же такой грамоте поверит? Безвозвратный! Да у них очи от ужаса повылазят! Скажи спасибо, что я хоть фонд фестиваля у этих выродков отспорил…
— Ага, — сказал поэт. — Отспорил и поделил между всеми участниками. А ведь первая премия, по совести, только моя!
— Конечно, дружище, — сказал Геральт. — Ведь ты у нас безумно талантлив, коллега! А что касается меня, то я хочу как можно скорее убраться из этой унылой помойки. Поэтому подниму тебя до света. Не желаю видеть плоды здешнего правосудия…
…Но друзьям не повезло. Когда на рассвете они выезжали из городских ворот, первоградское правосудие уже свершилось. И на плоды его поневоле пришлось полюбоваться.
Судьи поделили всех арестованных бандитов на везучих и невезучих. Везучих повесили, невезучих посадили на колья. Казнили всех — людей, краснолюдов, гномов-мародёров и одного полуэльфа.
Голову Помпея Смыка прибили над воротами. В здоровый глаз ему вколотили обломок волшебной дудочки.
— Жаль, — сказал ведьмак. — Так и не узнал я, где Одноглазый Орфей добыл этот легендарный артефакт. Тайна следствия, понимаешь… Вот всю жизнь так: справедливость восторжествовала, а всё равно блевать хочется…
— Pereat mundus et fiat justitia, — вздохнул поэт. — Кстати, как ты сам-то уберёгся от колдовских флюидов?
— Во-первых, у меня нет слуха, и ты это знаешь, — сказал Геральт. — Во вторых, я предохранялся.
— Как?
— А вот так, — сказал ведьмак и сложил пальцы знаком Факъю.
Лютня и все такое.Мария Галина
— Лютик, — Эсси подбросила на ладони камешек и кинула его в воду — плашмя, так что он завертелся вокруг своей оси и несколько раз скакнул по воде, оставляя серию мелких расходящихся кругов, — хоть мне-то не ври. Ну, какой ты виконт?
— Виконт, Куколка.
Лютик тоже пошарил по шершавым стыкам мола в поисках подходящего камешка. В щелях между крупными камнями стояла вода: шторм прошел совсем недавно и волны щедро обрушивались на истертые ветрами зеленоватые глыбы. В лужицах — теплых, не то что море в этот сезон — плавала и ползала всякая мелкая живность. Рачок бокоплав ущипнул его за палец, и Лютик сердито отдернул руку.
— Мой папа граф, а я его старший сын. Значит и я виконт.
— Это тебе мама сказала?
— Ну да… хм…
— Тогда ты в лучшем случае незаконный сын графа.
— Что значит, незаконный? Он бы меня признал. Если бы, хм… знал. Кстати, по маминой линии я тоже виконт, Куколка. — Лютик наконец-то подобрал подходящий камешек, плоский и гладкий, — потому что мама была старшей дочкой старшего сына старого графа. Моя бабушка — камеристка ее сиятельства.
— Лютик, ты байстрюк. Совершенно чистокровный байстрюк, впрочем.
— Вот тут ты ошибаешься, Куколка, — благодушно возразил Лютик, — они тайно обвенчались. Бабушка Лоиса и старший сын старого графа. У мамы до сих пор хранится брачная грамота из храма Мелиталэ… Такая уже… потрепанная… Но старая графиня, вот кто была настоящее чудовище… она берет мою юную бабушку… как бы прогуляться на крепостную стену. И там, как бы случайно…
— Сталкивает ее вниз? — предположила Эсси. Она сидела на молу и болтала в воздухе изящными башмачками с пряжками в виде цветов.
— Да! — воскликнул Лютик, гордясь таким фактом семейной биографии, — да! Она ненавидела ее за молодость и красоту. И потом, они уже подыскали своему сыночку такой молоденький, пухленький денежный мешок… А мою бедную маму, эту беззащитную крошку… Они подбросили в храм Мелителэ… в расшитых серебром пеленках! Но молодой графский сын, совершенно деморализованный алчными и бездушными родителями, успел засунуть в эти пеленки тайный…