ещал.
— Отдай, — приказал Райдо. — Я не без пользы в вольном городе полдня ошивался. Что искал, пока не нашёл, но зато узнал много любопытного.
Лютик удивлённо глянул на него.
— А вот это что-то интересное. Тебе вроде бы до дракона нет никакого дела? И работа... Ты работу искал.
— Монету... дай монету... — канючил мальчишка. Поморщившись, Лютик полез в кошелёк. Получив плату, мальчишка крепко стиснул её в кулачке и кинулся к выходу из корчмы быстрее спасающейся от волкодава кошки. Проводив его взглядом, поэт отхлебнул из своей кружки и потребовал:
— Рассказывай.
— Охотно, — слегка улыбнувшись, сказал Райдо. — Я, как ты уже успел заметить, тоже заинтересовался историей дракона и провёл собственное расследование. Подозреваю, источники информации у меня более сведущи. Тебе рассказали о шахтах?
— О шахтах?
— Ну да. Там добывали рубины. А драконы их любят, как ты знаешь. Говорят, что ящер появился здесь именно из-за них.
— Вот как? — Лютик придвинулся к собеседнику поближе. — Давай, выкладывай.
— Без проблем...
Как раз в этот момент на плечо поэта опустилась сильная рука, и хриплый голос сказал:
— Ты, что ли, рифмоплёт Лютик?
— Ну, я, — даже не пытаясь оглянуться, ответил поэт.
Он знал, кто имеет обыкновение именно так начинать разговор.
— Мэр хочет тебя видеть. Велено доставить добром. А если надумаешь артачиться...
5
— ...и поскольку я его величеству угодил, — закончил Лютик, — услышав о моей судьбе, он может посчитать, что в вашем городе не любят искусство и просвещение. Большой грех, наказывающийся безжалостно. Повторяю — безжалостно. Зачем вам подобные проблемы из-за какого-то виршеплёта и его совершенно невинных расспросов?
Погладив висевшую на груди золотую цепь, знак занимаемой должности, мэр пророкотал:
— Да плевать мне. У нас вольный город. Понимаешь, что это означает? Нам никто не указ. А надумают воевать, так милости просим. Огненного дыхания дракона не кушали? Быстро лечит оно от мыслей о насильственном просвещении. Проверено. Были инциденты лет сто назад. После них никто нам неудовольствия выражать не пытается. Даже далеко за пределами города.
— Вот как? — спросил Лютик.
Он понимал, что мэр не обманывает. Статус вольного города и умная налоговая политика приносили очень большой доход. Ну а большие деньги даруют безнаказанность и открывают для мести неограниченные возможности. При желании.
— Не осознаёшь? — спросил мэр.
Он был толст, имел даже не двойной, а тройной подбородок, но, судя по глазам, умом отличался недюжинным.
— Осознаю, — признал Лютик.
— Ну, это неплохо.
— Мне вот интересно, как вы проведали о моём прибытии в город? — спросил поэт. — Всё-таки я не настолько популярен, чтобы меня узнавали на улицах.
Мэр пожал плечами.
— Можно и сообщить, ибо человеку, предупредившему о твоём появлении в городе, ты ни малейшего вреда причинить не сумеешь. Руки коротки, даже для любимца августейших особ.
Он криво ухмыльнулся.
— Здоровенный такой, весь в золоте? — спросил Лютик.
Мэр едва заметно кивнул.
Вид у него в этот момент был, как у жабы, поймавшей жирную муху. Очень довольной жабы.
— Вот отольются кошке мышкины слезки, — в сердцах сказал поэт.
— Ближе к делу, — напомнил мэр. — Я желаю, чтобы твоя баллада получилась... гм... достаточно лояльной по отношению к моему городу. Понимаешь, о чём я?
— Цензура?
— Она самая. Предупреждаю, шаг вправо, шаг влево... дальше — ты знаешь.
Как бы в подтверждение его слов в коридоре лязгнули железом о железо, послышались тяжёлые шаги одного из находившихся там стражников.
— Договорились, — сказал Лютик. — Но за это...
— Закончив балладу, уйдёшь из города целым, невредимым. Я сильно в этом сомневаюсь, но если произведение окажется написанным с должной степенью таланта, твой кошелёк пополнится. Реклама нам не помешает.
— А материалы, источники... — встрепенулся поэт. Мэр поморщился.
— Да, конечно. Тебе откроют доступ в архив. Можешь там копаться сколько угодно. Всё?
Лютик почесал в затылке.
— Да вроде...
— Тогда у меня есть ещё несколько важных вопросов. Некто, сообщивший о твоём появлении, утверждает, будто ты являешься старинным другом ведьмака Геральта, известного истребителя чудовищ. Так ли это?
— Так.
— Верно ли, что ты явился сюда с намереньем шпионить для ведьмака? Якобы он подрядился убить нашего дракона. А ты должен обнаружить его слабое место?
— Геральт никогда не охотился на драконов! — воскликнул Лютик. — Это против его правил. И кстати, почему вас это беспокоит? Я слышал, что любой странствующий рыцарь, любой охотник за удачей имеет право сразиться с драконом. А он настолько силён и ловок, что до сих пор его никому победить не удалось. Ему ли ведьмака бояться?
— Он никого не боится. А мы заботимся о его здравии. Так называемые герои имеют полное право на поединок. Даже дракон должен время от времени развлекаться. Ну и конечно экономия средств, отпускаемых на его прокорм, только приветствуется. А вот профи к пещере прохода нет. Многие из них убивают чудовищ с помощью хитрости, подлости, колдовства. Что, если Геральт таким образом уничтожит основу нашей свободы?
Мэр молчал. Поэт ждал.
В коридоре опять звякнуло, снова прогрохотали тяжёлые шаги. Лютик попытался прикинуть, зачем стража навешивает на себя так много железа. Вроде бы на дворе — не война? Зачем они потеют в своей нелепой сбруе? Он хотел даже поинтересоваться об этом у мэра, но чудовищным усилием воли сдержался.
— Значит, у твоего дружка нет планов посетить Джакс? — наконец спросил мэр.
Чувствовалось, решение он уже принял и задаёт вопрос лишь для порядка.
— Ещё раз повторяю, с драконами ведьмак не воюет, — ответил поэт.
— А сам ты приехал, лишь желая написать балладу? А?
— Именно так.
— И мы договорились? Как только вдохновение тебя посетит, уедешь, не забыв ознакомить меня с его плодами?
— Обязательно.
Ещё немного помолчав, мэр изрек:
— У меня было искушение провести этот разговор в более живописной обстановке. Ну, знаешь, цепи на стенах, пылающий горн и дяденька в красном колпаке, с набором блестящих инструментов. Там бы ты рассказал многое. Там все поют как соловьи, а баллады сочиняют махом. К счастью, меня твои тайны совершенно не интересуют. Пока. Учти, один необдуманный поступок может переменить всё.
— Я понимаю.
— Замечательно. А теперь топай отсюда.
Чувствуя невыразимое облегчение, Лютик встал со стула и двинулся к двери. Он даже успел сделать два шага, но тут природное любопытство одержало верх, и, обернувшись, поэт спросил:
— А как же война?
— О чём ты? — поинтересовался мэр.
— Ну, война. Если дракону может навредить один профи, как его можно использовать на поле боя?
Мэр пожал плечами.
— На войне дракон сжигает огнём с неба, наносит массовый удар. Главное, его присутствие вселяет в солдат уверенность в непобедимости. Уверенность на поле боя — дорогого стоит. А насчёт профессиональных истребителей чудовищ... Ни один из них на поле боя не сможет даже близко к ящеру подойти. За этим следят строго. Понял?
— Да.
— Умный мальчик. Кстати, некоему слишком ретивому лакею мои люди намекнут, что мешать творчеству известного рифмоплёта не рекомендуется. Если надумает ещё раз пустить в ход какую-нибудь конечность, очень быстро её и лишится. А теперь — уходи, не мешай занятому человеку.
6
Пыли в архиве оказалось более чем достаточно. Нашёлся там и хранитель, до невозможности пропахший луком старичок. Провожая Лютика к выходу, он бормотал:
— Похвально, когда молодёжь интересуется историей. Очень похвально.
— Редко подобных мне видишь? — нахально улыбаясь, поинтересовался поэт.
— Очень. Ты достойный молодой человек. Глядишь, настолько заинтересуешься, что и сам станешь архивариусом. Платят хоть и мало, но зато — почёт и уважение. Со мной даже стражники здороваются, случается. Я — служивый человек, у города на содержании, как и они. Смекаешь?
— Заманчиво, конечно, — ответил Лютик.
— После моей смерти место это освободится. Подожди лет десять, и будешь жить — как сыр в масле кататься.
— Подожду.
Лютик толкнул толстую, обитую железными полосами дверь, и она со скрипом распахнулась. Архивариус ещё что-то бубнил в спину, но поэт его уже не слушал. Он вышел из башни архива, и его от свежего воздуха аж замутило. Привалившись к стене, он прикрыл глаза, поскольку их слепило солнце. И всё не проходило ощущение, будто к пальцам его пристала покрывавшая хрупкие, ломкие страницы смесь из плесени, грязи и свечного сала. Хотелось немедленно вымыть руки.
Немного погодя полегчало. Поэт протёр глаза, огляделся и двинулся прочь. Шагая кривым, поросшим крапивой переулочком, он думал о сведеньях, которые обнаружил более чем за половину дня кропотливой работы. Пригодятся ли они ему? Вот в чём вопрос.
Впереди, уже совсем недалеко, шумела толпа, кричали торговки, кто-то свистел, хохотал, распевал песни. Там была базарная площадь. А здесь, в переулке, царила тишина и покой. Здесь всё, казалось, замерло, словно архивная башня обладала свойством притормаживать время на прилегающем к ней пространстве.
Мысль показалась ему настолько безумной, что он невольно улыбнулся. Подумал даже, что есть ещё у него порох в пороховницах. А значит, и баллада никуда не денется, получится достойной.
Переулок петлял. В очередной раз свернув за угол, Лютик резко остановился. Он даже подался назад, намереваясь пуститься наутёк, да не успел. Три дюжих наёмника подскочили к нему и, прижав к забору, взяли в полукруг.
— Что, стихоплёт, жизни радуешься? — ухмыляясь, спросил один из них.
Отсутствие передних зубов делало его ухмылку отвратительной. Другой наёмник, заросший до глаз длинной клочковатой бородой, сорвал с плеча поэта висевшую на ремешке лютню и небрежно отшвырнул прочь. Третий, с блёклым, совершенно неприметным лицом, оглянулся на стоявшего неподалёку человека в обильно украшенной золотом ливрее, спросил: