Дом был двухэтажный, с небольшими, словно прищуренными, окнами. И с высокой пирамидой крыши.
Поляк в чёрном плаще поднялся на крыльцо, постучал в дверь.
— Замёрз как собака, — сказал Лёшка. — Слышь, пан, пожрать что-то будет? Горячего чего-нибудь...
Открылась дверь, поляк что-то сказал, потом оглянулся на нас, но лица я не увидел — капюшон был глубоким.
— Проходите в дом, — прозвучало из темноты под капюшоном.
В доме было тепло. Пряно пахло какими-то травами. И, кажется, лекарствами. А ещё чем-то незнакомым и неприятным.
Я остановился на пороге, но Лёшка подтолкнул меня в спину, и я вошёл. За мной — остальные.
Ноги мы кое-как вытерли на крыльце, но мокрые следы всё равно оставались.
— Стоять, — приказал я. — Дом загадим.
— Могу снять сапоги, — тут же предложил Лёшка. — Слышь, пан, а сапоги снять?
— Ты портянки давно менял? — спросил я.
Лучше уж пачкать, чем вонять.
Наверное, об этом подумал и поляк, поэтому сказал, что мы можем ходить так, обутыми.
— Вот туда входите, — указал он на дверь сбоку. — А вы, товарищ сержант, проходите за мной.
Я вполголоса предупредил Лёшку, чтобы без глупостей. Вот чтобы вошел, сел или стал в углу и не дёргался. И ничего чтобы не клянчил. И чтобы, упаси бог, ничего не вздумал стащить, хоть еду, хоть посуду. Предупредил, что если он что-то такое затеет... Или кто-то ещё что-то такое удумает, то дело даже до трибунала не дойдёт. Я лично, своими руками...
Парни кивали, не спорили и обещали себя вести в рамках, вроде бы даже искренне обещали, особенно Лёшка.
В его искренность я не верил ни грамма, но выбирать всё равно было не из чего. Рядовых приказано — налево, а товарища сержанта — прямо. В зал, наверное.
Я ещё успел подумать, что «товарищ сержант» прозвучало без иронии и подколки, спокойно прозвучало, ровно. И, может, всё ещё закончится по-доброму. Нас выведут, например, на дорогу и отправят дальше. А если тут есть телефон, то просто позвонят в город, в милицию, а те — к нам в комендатуру, а те — либо пришлют свою машину, либо сообщат в батальон. Будет, конечно, скандал, но лучше уж он, чем и дальше топать пешком.
Про «шмайссер» я старательно не думал. Оставил мысли о нём за дверью. Здесь оружия нет, подумал я, и ладно...
Но оказалось, что неладно.
За дверью, в небольшой комнате, оружие как раз было. Первым в глаза бросился пулемёт. Он стоял на столе, раскорячившись сошками, и, наклонив в сторону коробчатый магазин, смотрел на дверь. То есть на меня, стоявшего на пороге. Пулемёт был старый, тоже времён войны, магазин к нему крепился сверху, выглядело всё сооружение древним, но надёжным. И смертоносным, что ли...
Несколько винтовок стояло у стола, на столешнице — россыпью патроны, штук пять гранат — наших, советских «лимонок».
— Проходите, товарищ сержант, присаживайтесь, — сказал поляк и снял с себя плащ. — Присаживайтесь на скамейку, вот к стене...
Было поляку лет сорок — старик, по моему тогдашнему мнению, но старик крепкий. Такой... обветренный, что ли. В куртке, брюки заправлены в сапоги, на поясе — кобура. Чёрная, потёртая. И, кажется, с немецким пистолетом внутри. В кино, во всяком случае, в таких немцы носили «парабеллумы».
— Нам бы в город... — сказал я. — Нас уже, наверное, ищут... Как бы не разминуться с машиной...
— Не разминётесь, — успокоил меня поляк. — До утра по дороге никто ездить не будет. И ходить.
«И ходить» — это он специально для меня добавил, чтобы вопросы снять напрочь. Что-то вроде — никто вас никуда не выпустит.
Я подошёл к лавке — толстенная, в ладонь толщиной доска на чурках вместо ножек, сел. Даже плащ-палатку не снял. Вода капала на пол, а я не обращал на это внимания. Шапку с головы стащил, отряхнул кое-как — и всё. Сидел и думал.
Вопрос-то ведь простой — что будет дальше. Машины не ездят — плохо, но ладно. Люди не ходят — тоже пережить можно. И до утра — понятно. А что будет потом?
Для чего всё это оружие? И почему его мне показывают, чёрт побери? Мы же молчать не будем, когда к нашим попадём. Даже если пообещаем. Даже если и соберёмся в самом деле молчать, то кто нам поверит? Я бы — не поверил.
А дальше... Мы сообщаем о группе вооружённых поляков, сюда присылают милицию... Или как там у них называется местный КГБ... Что, тут много таких домов в округе? Характерный домик, ничего не скажешь.
Или до утра они все уйдут? Все — это не те двое, которых я уже видел. Оружия тут хватит человек на двадцать как минимум. Выходит, тут кого-то ждут? И до утра все соберутся и двинутся... Куда? На Варшаву? Коммунистическую диктатуру свергать? Или за кордон? Тут граница не очень далеко, но это граница с братской Чехословакией и не менее братской Германией. Демократической притом. Там вооружённую группу встретят неласково.
Особенно если я про неё сообщу.
Значит, нужно сделать так, чтобы я никому ничего не сообщил. Как? Я знаю — как. А уж они-то тем более знают.
Лицо у поляка было симпатичное. Такое — располaгающее. И знакомое. Я сразу не понял почему, но потом сообразил — похож был на польского актёра, который в «Четырех танкистах» Густлика играл. У него ещё смешное имя было. Точнее, не имя, а фамилия. Имя у него было Франтишек, а фамилия — Печка. Вот поляк был на этого Франтишека Печку похож. Такой же высокий лоб с залысинами, вьющиеся волосы, глубоко посаженные глаза. В кино Густлик был очень добрый и отзывчивый парень. В книге — тоже. Я книгу читал. И фильм видел. А кто у нас его не видел? У нас всех собак потом Шариками звали. Такой весёлый был танкист. Немцев, правда, убивал тоже легко и весело.
Со скрипом открылась дверь, вошёл старик.
Значит, если этот, Густлик, мне тогда показался старым, то вошедший был совсем уж древним. Лет семьдесят, не меньше. Но крепкий. Высокий, когда входил в дверь, даже голову наклонил. Не громоздкий, покрытый мускулами, а такой, как из веревок скрученный. Жилистый. Седой, морщинистый, но глаза светились молодо.
И без огнестрельного оружия, что меня в тот момент порадовало. Меховая безрукавка поверх вязаного свитера, брюки заправлены в тёплые вязаные носки. На ногах кожаные тапочки, похожие на индейские мокасины.
— Кто такой? — спросил старик у Густлика.
По-польски спросил, а тот по-польски ему и ответил, что пять парней шли по дороге. Я не понял сразу, почему он не сказал, что солдаты с сержантом, а потом сообразил — выбирает Густлик такие слова, чтобы на русские не были похожи, чтобы русский его не понял. Солдаты и сержант — любой бы понял, а хлопаков — нет.
То есть он уверен, что сможет разговаривать в моём присутствии свободно. И это значило, что мне лучше помалкивать о том, что я — украинец и что польский как- нибудь, а разберу. За полтора года привык и к темпу, и к произношению, телевизор понимал свободно. Говорить не решусь, не получается отличать украинские слова от польских, а на слух понять могу... Но хозяевам об этом знать не стоило.
— Москали... — протянул старик, задумчиво глядя на меня. — А ЭТИ не приехали?
— Погода какая... — пожал плечами Густлик. — На машине сильно не разгонишься... Приедут, никуда не денутся. Как там Болеслав?
— Умирает Болеслав, — ответил старик. — Старуха возле него, только что она сделает? Глаза закроет? И он мучается, и она...
Старик сел к столу, отодвинул небрежно патроны и гранаты, одна «лимонка» покатилась к краю, я затаил дыхание, но Густлик гранату ловко подхватил и сунул в карман куртки.
— Что ты делал в лесу, парень? — спросил старик.
— Шёл, — ответил я.
А что я ещё мог сказать? Про то, что ёлки воровал? Смешно всё это выглядело бы на фоне пулемёта и гранат. Пошёл сержант за ёлками да в плен попал.
— Шёл, значит... — старик говорил по-русски чисто, с лёгким акцентом, который вроде и был, но толком расслышать его не получалось. — Не очень удачно ты выбрал время для прогулки, москаль... И с тобой ещё четверо?
— Четверо.
— Есть, наверное, хотите?
— Я солдат на кухню отправил, — сказал Густлик. — Там Люцина и Ежи, они накормят...
— Ну так пусть и начальник их идёт, — кивнул старик. — По званию кто?
— Сержант, — я встал со скамьи.
— Сержант, — без выражения повторил старик. — Ладно, иди.
— А что потом? — не выдержал я. — Потом что будем делать?
— Не знаю, — старик посмотрел на Густлика. — Что будем делать, Стефан?
Густлика, оказывается, звали Стефан.
Стефан молча развёл руками и усмехнулся невесело.
— Что улыбаетесь? — Если честно, мне в тот момент уже было всё равно — прямо сейчас меня убьют или накормят перед смертью. — Какого беса вы нас сюда притащили?
— Поесть, попить, обсохнуть, — объяснил Стефан. — Вы же этого хотели? Ваш солдат так и сказал — пожрать горячего. Вот и пожрете горячего...
— А всё это для чего? — я указал на оружие. Глупо, конечно, получалось, я лез не в своё дело там, где стоило просто помолчать и подождать, но терпение у меня кончилось, даже не начавшись. Как говорил один мой приятель, когда скромность давали, я в очереди за наглостью стоял. — Приятного аппетита мне пожелать?
— Вот знаешь, Стефан, — задумчиво проговорил старик, глядя куда-то сквозь меня, — сколько я москалей знаю, все они норовят вопросы задавать. Пожрать-попить- поспать... и вопросы.
Все это старик сказал по-русски, специально для меня.
И Стефан ответил по-русски, что я — парень молодой, любопытный.
А я им сказал, что парень я молодой, но не дурак. И хочу знать — кто они такие и что нас ждёт.
И я хотел бы знать, что нас ждёт, сказал Стефан, а старик кивнул, подтверждая, что и он хотел бы знать. Хоть криком ори, хоть плачь — никто ничего не собирается объяснять. Возник у меня в тот момент соблазн схватить со стола гранату, рвануть с неё кольцо и сказать, что если они немедленно нас не отпустят, то я... Соблазн возник и пропал. Во-первых, я никогда в жизни гранату в руках не держал. Во-вторых, я не хотел умирать, я хотел домой.