— Может быть, — Стефан подошёл к массивному деревянному столу посреди зала.
Метра три в диаметре. И, как мне показалось, из одного куска. Срез какого-то громадного дерева. За таким свободно могли сидеть рыцари... Да, может, и сидели раньше. На этих самых деревянных креслах с высокими резными спинками.
— Присаживайтесь, — сказал Стефан.
Я не удержался и, прежде чем сесть, рассмотрел резьбу на спинке кресла. Там был орёл, но не польский. Скорее немецкий, с короной, как бы не императорской, на голове. На груди — опрокинутый полумесяц с крестом, водружённым на нём точно посреди, между острыми краями. И две фигуры по бокам. Рыцарь в полном турнирном доспехе и голый мускулистый мужчина, прикрытый дубовыми листьями. Оба держали в руках копья с флагами.
— Интересно? — спросил Стефан, усаживаясь в кресло.
— Красиво.
— Это герб провинции Шлезиен. Вы, товарищ сержант, обратили внимание на лесного человека?
— Это... — я зачем-то потрогал пальцем этого самого лесного человека. — Это что — тот самый Лесной?
— Я думаю — да. Они здесь были издавна. Были частью этих мест, особой приметой, если хотите. Но кто-то видит в нем мифического Оберона...
— А кто-то в мифическом Обероне видит представителя Древних, — закончил за него пан Анджей.
— Может быть, — кивнул Стефан.
В зал вошёл старик, тот самый, что называл меня москалем.
Звучит это, наверное, высокопарно: вошёл в зал, подразумевается — торжественно ступая, прошествовал к своему креслу. Старик просто вошёл. Как в комнату. Или как в стойло. И вместе с тем старик смотрелся на фоне всех этих обрубленных скульптур и колонн очень уместно, естественно, что ли... Пока он шёл к столу, мне вдруг при мерещилось, что он — одна из статуй этого зала. Только он не поддался тому невидимому лезвию, смог устоять, оказался крепче мрамора и гранита. И лет этому старику не семьдесят, как мне показалось вначале, а семьсот. Или даже тысяча.
Потом наваждение рассеялось.
— Меня зовут Пётр, — сказал старик. — И ещё меня называют Лесорубом.
Хенрик с Войцехом переглянулись. Войцех приподнял бровь, будто говоря: я же предупреждал. А по губам Хенрика скользнула... нет, не улыбка, гримаса... Брезгливости, что ли...
— Мы узнали, что Лесные пригласили вас на переговоры... — сказал старик.
Он не сел в кресло, стоял возле стола, чуть наклонившись, опершись кулаками о столешницу. Теперь он был похож на старую птицу. Не орла или грифа, а на ворона — громадного старого ворона.
— Это не ваше дело, — сказал Хенрик. — Это государственная тайна...
— Впервые за всё время Лесные разговаривали не с советскими, а с вами. С представителями польской власти. Партия, естественно, поспешила возглавить переговоры, — старик усмехнулся. — А что бы сказали русские, если бы узнали об этом?
— А это...
Стефан молча положил пистолет на стол перед собой.
— Вы слышали, товарищ Хенрик, — с самым безмятежным видом поинтересовался пан Анджей, — что пистолеты «парабеллум» имеют скверную привычку стрелять ни с того ни с сего. Лежит, никого не трогает, а потом вдруг, от малейшего сотрясения... или даже взгляда — бабах! У нас в Лодзи был случай... А пистолет, кажется, направлен именно в вашу сторону, товарищ Хенрик.
— То есть вы русских уже не собираетесь принимать во внимание? — спросил старик. — То есть вы уверены, что...
— Они уверены, что, договорившись с Лесными, получают защиту от всех возможных невзгод. Русские, американцы, «Солидарность», коммунисты — все будут с ними вести переговоры, все будут в них заинтересованы... — с усмешкой сказал Стефан. — Им это Лесные твёрдо обещали... Так ведь? Что они ещё обещали? Или что-то уже выполнили? Они всем что-то обещают. Всем и каждому. И всегда нарушают свои обещания. Русским они обещали бессмертие. Эликсир долголетия... И что? Сталин не дождался, потому что Лесные договорились с его возможными преемниками, Брежнев верил до последней минуты, что получит его... Получил? Или Лесные опять уже успели с кем-то договориться? С кем? С кем-то из русского Центрального Комитета? Послезавтра похороны, если я не ошибаюсь, будет объявлен преемник. Все знают, что это будет Андропов... С ним договорились Лесные? Или с кем-то из наших? Время такое пришло — договариваться. Не сразу, не делая резких движений, но договариваться- договариваться-договариваться... Мы замерли над самой пропастью. Польша замерла — и все вдруг поняли, что любая мелочь может сбросить её вниз. Коммунисты поняли и антикоммунисты поняли... Договариваться, а не стрелять. Упаси бог, если на выстрелы обратят внимание наши советские браться. Начнется каша, кровавая каша... Мы можем ненавидеть русских... советских, но мы понимаем, что сейчас только они не дают нам резать друг друга. Поэтому, как бы мы ни договаривались, нам нужно принимать к сведению русские танки, самолёты, пушки... вот этого сержанта мы тоже должны принимать к сведению...
Стефан посмотрел на меня — я не отвёл взгляд.
Пусть говорит. Может, он прав, может — врёт, мне наплевать. У меня дома — сестра и мама. Я не хочу никого убивать и никого ни к чему принуждать. Я хочу вовремя уехать домой. Но если кто-то, хоть Стефан, хоть Лесные, хоть «Солидарность» или местные коммунисты попытаются убить меня или моих друзей... Я буду воевать не за победу коммунизма, не за мир во всём мире, а за себя и своих друзей.
В этом фокус всех правителей земли. Нужно взять обычных, нормальных людей и отправить их в чужие земли. Их не нужно натравливать на местных, зачем? Всё произойдёт само собой. Местные будут ненавидеть пришлых, которые, между прочим, и сами-то не слишком хорошо относятся к своему правительству. Рано или поздно ненависть превратится во что-нибудь реальное. Кто-то вроде бы прицелится вдогонку проезжающей машине, а кто-то из неё возьмет да и выстрелит... Или чей-то стальной шарик из рогатки проломит лоб одному из оккупантов...
Никто и оглянуться не успеет, никто толком и вспомнить не сможет, с чего всё началось и как развивалось... И я буду драться за себя, за друзей, а получится, что за ту сволочь, которая меня сюда послала.
— Мы не уйдём отсюда, — сказал старик. — Никто из нас отсюда не уйдёт. Это наша земля, что бы вы там ни предлагали...
— Но послушайте... — Хенрик откашлялся и встал с кресла, как на партийном собрании. — Вы не понимаете...
— А что тут понимать? Есть Ворота. Есть Дьявольский Край за ними. Есть Лесные и дриады, которые живут в Дьявольском Краю, сразу за Воротами, на границе с нашей землёй. А ещё за Воротами есть чудовища и есть магия с волшебством... Лесные и Дриады вроде как охраняют нашу землю, останавливают чудовищ, чтобы они не проникли сюда... Так?
— Если в общих чертах, то да... — сказал Хенрик. — Так. Вас что-то не устраивает?
— Меня не устраивает, когда мне врут, — спокойно произнёс старик. — Меня это злит.
— Кто вам врёт?
— Лесные. И наши врут, и советские врут... Все помалкивают о том, что тут вообще есть Ворота. Молчат. Если кто-то пытается об этом рассказать, то... Вот ты, парень, — старик указал на переводчика. — Откуда ты знаешь язык Лесных? Ведь не сам выучил?
— Мне предложили, — сказал пан Анджей. — У меня способности к языкам, вот мне и предложили. Собирались, как я потом понял, торговать с Древними.
— А потом — передумали?
— А потом русские сказали, чтобы наши сюда не лезли. Что не по званию претензии, — недобро усмехнулся Войцех. — Для русских — это возможность получать нечто интересное в обмен на продукты и всякую разную мелочь. Для русских — это прекрасное место базирования. Дьявольский Край за Воротами не виден из космоса, шпионские спутники его не засекают, туда можно спрятать хоть миллион танков, построить сотни тысяч аэродромов. Там можно даже спрятаться, если начнётся ядерная война. Прекрасное место. Только один вход — через Ворота. Его можно оборонять бесконечно.
— Накипело, да? — почти с сочувствием спросил Стефан. — Даже у нашей тайной полиции есть чувство патриотизма?
— Представьте себе, — с вызовом выкрикнул Войцех. — Есть. И мы сделаем всё, чтобы Ворота принадлежали нам, нашей стране...
— И да, чтобы страна была от моря до моря, — тихо сказал пан Анджей.
Войцех бросил на него злой взгляд, но ничего не сказал. Перевёл дыхание.
— И значит, Лесные пообещали, что будут с вами дружить искреннее, чем со стариками из советского ЦК? Стефан развёл руками. — И вы поверили? А да, Брежнев три дня назад умер, теперь всё будет по-другому...
— Теперь их старцы будут вымирать, — тихо сказал Хенрик. — Один за другим. И что бы они ни делали, все скоро развалится. Пять лет — и всё. Ну — десять... Они уже готовы уйти отсюда, их только нужно подтолкнуть.
— А Лесные — прекрасные союзники. Надёжные. И Брежнева они, считай, убили... И просят малости — что бы им тутошние земли вернули. Чтобы они своих женщин и детей здесь спрятали, а сами, конечно, будет сдерживать нечисть с той стороны. Надёжно, как всегда... — провозгласил Стефан. — Так?
— Так, — кивнул Хенрик.
— Нет, не так! — крикнул старик и ударил ладонью гю столу. — Не так! Они не охраняют наши земли: твари с той стороны свободно ползут сюда и уже давно бы здесь всё за полонили, если бы не мы... Хотите, я свожу вас в кладовую, покажу чучела? Нет? Мы ловим и уничтожаем чудовищ. Мы даже туда ходим, за Ворота... И знаете что? Лесные там для нас опаснее, чем монстры. Лесные убивают всякого, кто приходит в их земли. Лесные и Дриады.
Мы ходим в Дьявольский Край только тогда, когда уже нет другого выхода. Когда пропадают дети... Мы же регулярно обращаемся к властям, сообщаем, что пропала девочка. Каждый год — по нескольку раз. Что нам отвечают? Что? Тут болота, тут дикие звери. Это наши отвечают, люди. А Лесные смеются нам в лицо. А теперь вы договорились с ними, что мы должны оставить наши дома и поля, отправиться в другие сёла и города... Почему?
— Потому что каждый имеет право на жизнь, — уверенно сказал Хенрик. — И если тысячи разумных существ просят о помощи, то...