Долго смотрю в треугольную дыру, затем достаю из неё продолговатый полиэтиленовый свёрток. Распускаю бечёвку. На пол вытряхивается доска с гвоздём. На кончике гвоздя словно чёрные капли. И сама доска почернела, будто умерла. И даже как-то сжалась, ссохлась, словно рыба на солнце. Пахнет горелой древесиной. Букв, вернее, значков на доске уже не видно. Они ушли вглубь дерева, и различить их можно разве что на ощупь.
Я провожу пальцем по дереву. Ничего. Обычные шероховатости на гладкой структуре сосны.
Когда-то я прибил этой доской напавшую на меня в подвале шестиногую тваринку. Хранителя чёрной книги.
Мне неприятно держать доску в руках. Я заворачиваю её в полиэтилен и прячу обратно в тайник.
Сижу, дышу воздухом, пропитанным странным горелым запахом.
Затем иду проверить Катьку.
Дверь в её комнату открыта, к косяку приставлен стул. Катька не любит спать с закрытой дверью. Теперь не любит.
Я переступаю стул и проникаю в комнату. На цыпочках.
Катька спит, повернувшись лицом к стене. Это хороший знак. Если человек спит лицом к стене – значит, у него всё в порядке. Более или менее.
Возле окна висит трубчатый железный ветродуй, его отцу прислали из Китая. Сейчас ветра нет, и ветродуй молчит, кусок полированной яшмы медленно поворачивается вокруг своей оси.
Я достаю из кармана колокольчик, который когда-то подарил мне дедушка Лерки. Привешиваю его к язычку ветродуя.
Теперь, когда поднимется ветер, колокольчик будет звенеть. Но пока ветра нет, погода спокойная.
Я возвращаюсь к себе. Сажусь в кресло. Беру телефон. Трубка у меня новая, с плеером и фотоаппаратом. Это чтобы фиксировать окружающую действительность. Захожу в справочник. Открываю нужный номер. Звоню.
Потом ещё раз. И ещё раз.
Тишина.
Я не посылал Рысе никаких эсэмэсок. Потому что…
Потому что телефон Рыси молчит. Уже три недели.
Абонент отключён.
Пятно кровавой луны
Первый вечер
Тайваньские часы Корзуна пропищали одиннадцать ночи, и пришло время рассказывать Малине. Малина прокашлялся, выдержал паузу и затянул зловещим голосом:
– Однажды, ещё во время войны с немцами, один наш отряд отбился от своих. Сначала они пробирались через лес, дня два пробирались, а лес всё не кончался. А потом вдруг вышли в поле. Поле было огромное и всё засеянное пшеницей, а посреди поля стояла…
– Это что, опять про белую церковь, что ли? – насмешливо спросил из соседнего гамака Борев. – Так ты нам это уже два раза рассказывал. Белая церковь с чёрными куполами. Слыхали…
– Ну, больше не знаю, – разозлился Малина. – Я все истории рассказал. Больше ни одной не помню… Ты, Борев, сам рассказывай…
Борев промолчал. В тряпичное палаточное окошко виднелся кусок реки, высокий берег, а на берегу старый монастырь с высоченной сахарной колокольней. В первый день Малина со своей белой церковью сильно всех напугал, особенно Борева. Всякий раз, когда Борев просыпался, он видел в окошке эту самую белую церковь. С чёрными куполами. Конечно, на самом деле эти купола были медными, но от времени медь почернела, и теперь купола казались чёрными и зловещими. Борев, чтобы отогнать зло, прикусывал язык и потихоньку сплевывал на пол. Но сейчас белая церковь уже почти не пугала. Малина зевнул и сказал:
– Это история про гроб на колёсиках…
– Хватит, Малина, – перебил Борев. – Мы не в детском саду. К тому же мы договорились – никаких гробов с колёсиками, никаких красных рук. И чтобы бантиков в котлетах тоже не было! Только по-настоящему страшные истории…
– Да по-настоящему страшных историй уже нет, – огрызнулся Малина. – Все они уже рассказаны. И даже записаны. Даже книжки такие выпускают…
– Да там тоже ничего страшного не пишут, – вмешался Корзун. – Всё одно и то же. Скелеты какие-то дурацкие, какие-то чурбаны с прищепками… У меня брат, ему восемь лет, кстати, от такого уже не пугается, а только смеётся. Даже он такие книжки не читает…
– Вот я и говорю, – сказал Малина. – Нет настоящих страшных историй. Их уже все придумали и рассказали…
– А пусть новенький рассказывает, – предложил неожиданно Корзун.
Новенький появился два дня назад. Он был низеньким худым парнем, таким худым, что было даже трудно определить, сколько ему лет. Бореву, например, казалось, что ему лет десять, не больше. За два вечера, что новенький провёл в палатке, он не сказал ни слова, так что Корзун всем рассказывал, что новенький немой. И даже придумал новенькому кличку – Муму. Вообще-то Корзун собирался дать новенькому в рог, так, в профилактических целях, но пока почему-то этого не делал. Что-то было в новеньком такое, что настораживало и не позволяло сразу дать в рог. А теперь вот Корзун повторил:
– Пусть рассказывает. Мы все рассказывали, а он что? Давай.
Борев повернулся на бок и стал прислушиваться. Корзун не вытерпит и всё-таки даст ему в рог, подумал он. Но внезапно новенький ответил:
– Хорошо. – Голос у него оказался неожиданно глухой. – Хорошо, я расскажу. Только это длинная история, в один день не уместится.
– Лады, – сказал Корзун. – Нам здесь всё равно ещё две недели торчать. Рассказывай.
– И ещё. – Новенький сел в гамаке. – Это не сказка, это настоящая история. Она на самом деле случилась в нашем городе.
– Ну, конечно, – подмигнул всем Корзун. – Охотно верим. Такие истории как раз всегда случаются в вашем городе…
– Это вроде повести, – сказал новенький. – Её написала одна девочка. Я буду её читать.
– Читай-читай, – хмыкнул Малина. – Я люблю, когда читают…
– Но только одно условие, – сказал новенький.
– Какое это? – насторожился Корзун.
– Вы должны прослушать историю до конца.
– А что будет в конце? – спросил Борев.
– Не знаю, – сказал новенький. – С некоторыми только бывает. И то по-разному…
Стало тихо. За рекой завыла какая-то птица, Борев вздрогнул: кто-то ему говорил, что так кричит по ночам козодой, предвещающий смерть. Все молчали, даже Корзун.
– Что бывает? – спросил Малина.
– Нехорошее, – сказал новенький.
Парни грохнули. Громче всех смеялся Корзун.
– Нехорошее, говоришь? – хихикал Корзун. – Это нам как раз то, что нужно. Лучше уж твоё нехорошее, чем тоска эта зелёная. Каждый день эти игры дурацкие…
– А я вообще бессмертен, – заявил Малина. – Почти. Мне не страшно. Мне цыганка нагадала, что я буду восемьдесят лет жить. Мне ещё долго осталось… К тому же всё нехорошее со мной уже произошло.
– Ну так что, рассказывать? – снова спросил новенький.
– Валяй, – кивнул Корзун.
Новенький вылез из гамака, вытащил из своей тумбочки толстую чёрную тетрадь и начал читать.
«В самом конце октября, вечером, тёмным и дождливым, мы сидели в небольшой комнате древней пятиэтажки. Я, Жук и Дэн.
– Ну и что? – спросил меня Дэн.
Дэн – это потому что Денис. Но Денис слишком длинно. Дэн и короче, и красивее. И современно. По-другому его никто и не называет. Да и похож он на Дэна. Его даже мама так зовет: «Дэн, слетай за хлебом, а?»
– Не нашли, – вздохнула я.
Меня зовут Валя, и я не люблю, когда меня называют как-то по-другому. Особенно не люблю, когда зовут Валькой, Валюхой, Валентой. Лучше и не пытайтесь. Потому что я уже второй год хожу на рукопашный бой, отжимаюсь сто раз просто и шестьдесят раз на кулаках и, если что, могу и приложить запросто. Вон, Дэн попробовал Валихой меня назвать, так два дня к носу лёд прикладывал. Да, сразу расскажу, чтобы потом понятно было. Почему я пошла на рукопашку. Не потому, что я некрасивая, или толстая, или там ещё чего, комплексов со внешностью у меня никаких. Не потому. У меня другая проблема. Я ничего не слышу. Пять лет назад у меня случился грипп, а после гриппа начались серьёзные осложнения, и из-за этих осложнений что-то там произошло с моими ушами. С какими-то там наковальнями и молоточками, они воспалились, и всё – тишина. Я лечилась довольно долго, два года, но так и не вылечилась. Зато за эти два года я научилась здорово читать по губам, улавливать колебания воздуха и вибрацию предметов, так что особых проблем с окружающим миром у меня нет. Ориентируюсь я вполне свободно.
А читать по губам вообще забавно – люди беззвучно открывают рты, как рыбы, ты их не слышишь, но понимаешь. Весело.
Впрочем, кое-какие звуки я слышу, например звон бьющегося стекла. Врачи говорят, что такие звуки, высокие, некоторые люди воспринимают не ушами, а сразу на особые кости в голове или даже на зубы. И поэтому я, например, слышу звонок в школе или удар гонга в своей рукопашной секции.
Смех я тоже слышу. Когда рядом кто-то смеётся, от него исходят вполне определённые колебания воздуха, смех ни с чем не спутаешь. Тут возникает интересный эффект – если кто-нибудь смеётся достаточно далеко, то я сначала вижу, как он смеётся, и лишь потом до меня доходят эти самые воздушные колебания. С запозданием. Как будто говоришь по телефону с Америкой.
Ну и вибрация. Если ко мне кто-нибудь приближается со спины, я ощущаю его шагов за десять, не меньше.
А то, что я не слышу, я допридумываю, я ведь не всегда была глухая. Я знаю, что двери скрипят, рассыпающиеся монеты звенят, вода журчит, кошка, если ей на хвост наступить, орёт и так далее. Поэтому, если я вижу дверь, я сразу воспроизвожу в голове её скрип. И таким образом тоже слышу.
Кстати, слово «глухая» я очень не люблю. «Плохо слышащая» мне тоже не нравится. Я вообще не знаю, как нормально описать мое состояние. Сама про себя я говорю «тихая». А друзья уже привыкли, что я читаю по губам, и всегда беседуют, повернувшись ко мне лицом. Друзья у меня воспитанные.
Так вот, именно из-за своего слуха я и пошла в секцию рукопашного боя и научилась, как правильно вывести из строя противника весом до шестидесяти килограмм. Больше мне пока не удаётся, потому что я сама ещё маленькая.
Итак, я «тихая». В этом есть и некоторые преимущества – не слышишь целую кучу разной ерунды, которую говорят вокруг и по радио. С телевизором, правда, тоже проблема – не все передачи я могу нормально смотреть, многого просто не понимаю. Особенно зарубежные фильмы не понимаю, только если с субтитрами идут, тогда ничего. Зато я книжек много читаю. Я прочитала уже почти всю нашу домашнюю библиотеку, кроме совсем уж взрослых книжек. Из-за того, что я много читаю, я хорошо учусь…