– Мне не хотелось бы… – вырывается у Присциллы, и я знаю, какие слова остались невысказанными: «подпускать вас к нему», но Мэри Парсли чувствительно сжимает ей руку, напоминая почтенной госпоже Бриггс о правилах приличия. Присцилла успокаивается, выпрямляет спину в корсете.
– Я хочу сказать – сейчас Томас отдыхает. Мне кажется, будет не очень…
– Я провожу мисс Уэст в его комнату, – вмешивается Хопкинс, поднимаясь со своего места у огня.
Госпожа Бриггс, открыв от удивления рот, смотрит то на меня, то на Хопкинса. Я уверена, ей очень хотелось бы возразить, но она не хочет – не может – вступить в спор с мужчиной. Кроме того, Хопкинс не просто какой-нибудь мужчина. Он тот самый мужчина, с кембриджским образованием и европейскими привычками. Говорят, он знает французский. Его поведение свидетельствует о тайном знании устройства вещей. Внезапно мне в голову приходит образ господина Хопкинса, поднимающего свою шляпу с высокой тульей, чтобы продемонстрировать затейливую механическую копию мира в миниатюре, будто механизм часов; на карликовые океаны налипли пушистые облака, словно гниль на поверхность персика. Так говорит Хопкинс, значит, это так и есть.
Пять пар глаз провожают Хопкинса, пока он идет через гостиную ко мне, стуча шпорами по каменному полу, и указывает мне на лестницу.
– Пожалуйста, мисс Уэст, – с холодной улыбкой говорит он, – следуйте за мной.
Комната Томаса Бриггса тускло освещена светом единственной травяной свечи; стоит гнилостный запах. Над кроватью висит вышивка: «Страх ГОСПОДЕНЬ – источник жизни». Доктор Крок сидит на низком стульчике у огня и, кажется, спит, но Томас при звуке наших шагов приподнимает голову, глаза поблескивают, как спинка у жука-навозника.
– О, – тихо говорит он. – Вы кого-то привели.
Хопкинс кладет руку на мое плечо, останавливая меня буквально на пороге.
– Ты знаешь эту девицу, Томас? – спрашивает он.
– Да, – отвечает мальчик. – У нее отец погиб в море.
Его рот дергается, возникает подобие улыбки, как будто на мгновение его дух оживился при мысли о морских опасностях. Да, там все еще есть маленький мальчик.
– А что еще? – продолжает Хопкинс, его пальцы крепко сжимают мою руку.
Я принимаюсь рассказывать Томасу, что пришла пожелать ему скорейшего выздоровления, но мальчик выглядит расстроенным.
В какой-то момент он со всей силы откидывается на подушки и хнычет. Его тонкие трясущиеся ручонки поднимаются вверх и начинают молотить по воздуху, как будто отгоняя невидимого захватчика от своей вздымающейся груди.
– Пусть она перестанет! – хрипит он. – Мне больно!
Я пытаюсь сделать шаг назад, но Хопкинс продолжает крепко удерживать меня на месте.
– Скажите, что вы видите, Томас. Кто нападает на вас?
Похоже, что бы то ни было изводит Томаса так знатно, что он едва может выдавить из себя слова, руки судорожно мечутся в воздухе, на лице ни кровинки.
– Оно… оно сидит на мне, – хрипит он. – Словно тень. Черное существо!
– Боже правый!
Доктор Крок, наконец разбуженный воплями мальчика, подпрыгивает к кровати. Прежде чем я могу осознать, что происходит, Хопкинс за руку оттаскивает меня с порога в соседнюю комнату, захлопывая за нами дверь. Я напугана. Как только он отпускает меня, я отступаю как можно дальше и оглядываюсь: скамья, сломанная прялка, пустой шкаф. Хопкинс стоит, подпирая дверь, с мрачным, торжествующим выражением на лице. Мое плечо горит там, где он держал его. Я касаюсь этого места – должно быть, будет синяк.
– Как вы это сделали? – спрашивает он.
Он улыбается.
– Что именно, сэр?
– Инкуба, – просто отвечает он.
Я ему объясняю, что не могу даже предположить, что такое Инкуб, а тем более вызвать его. У окна на книжном шкафу стоит потускневший подсвечник – если бы только я смогла дотянуться до него – и что тогда, Ребекка? Ударила бы его по голове подсвечником?
– Инкуб – это демон, мисс Уэст, – выдыхает Хопкинс, облизывая губы. – Демон, призванный из ада, чтобы служить ведьме, в силу ее соглашения с Дьяволом.
Хопкинс возбужден. Возбужден, как возбуждаются мужчины, когда читают о войне или турецких танцовщицах. Его зрачки расширены, черный локон прилип к уголку рта. Солнечный лучик, должно быть, пробился из-за туч и светит мне в спину через окно, потому что на пыльных досках вырастает моя тень и касается его сапог.
– Я ничего не видела, сэр, – настаиваю я. – И тем более не призывала.
Хопкинс делает шаг ко мне.
– Разве Бельдэм Уэст не ваша мать? Она произнесла проклятие, когда господин Бриггс играл на набережной. Ее собственные спутницы рассказали мне про это.
Я издаю звук, выражающий что-то среднее между страхом и радостью.
Он ничего не знает о моих духовных проступках. Его интересует моя мать. Как всегда, моя мать, Бельдэм Энн Уэст, корень всех проблем, ось скрипучего колеса. Тело, в котором выросла я, словно раковая опухоль.
– Господин Хопкинс, – говорю я твердым и ясным голосом. – Сэр, если бы слова моей матери имели бы хоть какой-нибудь вес, я бы скакала верхом на невидимой лошади до самого Молдона и обратно.
Я скрещиваю руки на груди.
– Мать и дочь, – говорит он, продолжая сокращать расстояние между нами, – совсем одни, в доме на склоне холма.
Он улыбается.
– Говорят, когда женщина думает в одиночестве, она замышляет дурное.
– Если вы думаете, что у меня есть знания и средства, чтобы причинять кому-либо вред, сэр, – говорю я, – тогда, возможно, вам следует быть более осторожным со мной. А сейчас я хочу уйти.
И когда я это говорю, я понимаю, что уже делаю это. И прежде чем Хопкинс снова успевает шевельнуться, я протискиваюсь мимо него и выхожу из комнаты. В коридоре царит суматоха – женщины, привлеченные воплями Томаса, стоят в растерянности, я прохожу мимо, задевая по дороге к лестнице госпожу Харт, кровь стучит в ушах. На кухне я хватаю свою шаль и выбегаю через дверь, оставляя позади ошеломленную Хелен Кларк и корзину с пожелтевшими яблоками.
Эта обвиняемая признается, что около шести недель назад Дьявол явился ей в ее доме в образе белой собаки и что она называет этого фамильяра Элиманзером; и что эта обвиняемая часто кормила его кашей на молоке; и что упомянутый фамильяр говорил с этой обвиняемой внятно и велел ей отречься от Христа, чего она никогда не хотела, но затем она согласилась, но она полностью отрицает убийство дочери упомянутого Эдварда Парсли.
12. Месса
Он осторожно достает яблоки из корзины, по одному, внимательно осматривая каждое. Всего шесть яблок. Иссохшие ломкие черенки; холодная, уже потерявшая упругость плоть под дряблой, ноздреватой, желтушной кожицей.
В качестве эксперимента он швыряет одно из них в огонь и садится к самому очагу, наблюдая, как оно горит. Запах, хотя и едва уловимый, – одновременно сладкий и едкий, как от конского навоза. Эпидерма медленно пузырится, затем трескается; шипенье вытекающих соков – и через несколько минут остается лишь обугленная сердцевина и два ошметка опаленной кожуры, напоминающие надбровные кости черепа.
Второе он пронзает длинным железным гвоздем. Когда он вытаскивает гвоздь, раздается приятное влажное «чмок». Он подносит поблескивающий металл к пламени свечи и нюхает соки на нем. Он дотрагивается до них языком, но железо перебивает сладость яблока и оставляет во рту привкус крови. Третье яблоко он разрезает точно пополам. Черные косточки в белой мякоти – половинки яблока походят на маленькие комичные совиные лица (он везде и всюду видит лица – в серых водах реки, в цветах, в тенях). Четвертое он просто оставляет на подоконнике, чтобы наблюдать за ним. Пятое закапывает во дворе, не очень глубоко.
Шестое он прижимает к губам, сидя в кресле у камина тем же вечером, когда Джон Стерн, лениво перелистывая туда-сюда липкие страницы «Увещеваний» Джона Мильтона, спрашивает:
– Есть ли новости от Бриггсов, Мэтью?
Мэтью Хопкинс вздыхает:
– Состояние мальчика мало изменилось.
– Ну, что ж. По крайней мере, неизменность симптомов свидетельствует о том, что он не притворяется.
Стерн листает брошюру, почесывая переносицу. Джон Стерн – бледный, болезненного вида мужчина тридцати с лишним лет, подающий надежды и не оправдывающий их, сплошь ходячее опровержение тезиса, что этот возраст является расцветом хоть чего-нибудь. Он расплывается и растекается, стремясь заполнить пространство, которое ему обеспечили деньги. Мэтью обнаруживает, что в ничем особо не примечательной, по общему мнению, внешности Стерна есть что-то, вызывающее немедленное отвращение. Он чем-то напоминает пузырь на молоке – этакая колышущаяся белесая оболочка. Но, следует признать, у него есть связи, и он их весьма активно использует, чтобы помочь Хопкинсу обосноваться в Мистли.
Постоялый двор «Торн» расположился ровно в том месте, где дорога круто поворачивает на Харидж, где река в своем устье становится широкой и глубокой. Свежевыбеленный, «Торн» выглядит чище всего, что есть в округе, за исключением лебедей, плавающих в Лесничьем пруду. Сегодня здесь пусто – мало кто готов оставить домашний очаг и выйти на пронизывающий холод. Упомянутые джентльмены используют гостиную в дальней части нижнего этажа.
– Неважно, притворяется он или нет. Никто не смог бы подделать несуществующее, – рассуждает Хопкинс.
Стерн на мгновение откладывает брошюру и хмурится, пытаясь уловить суть высказанного Хопкинсом аргумента. Стерн не вполне понимает его, но знает, что он наверняка имеет под собой основание. Хопкинс вздыхает и поясняет:
– Даже если мальчик всего лишь изображает околдованного, это означает две вещи. Первое, что-то внушает ему такой ужас, раз он дошел до таких крайностей. Второе, он где-то приобрел знание о том, каким образом проявляется колдовство. Порок процветает в этом городе, незаметно и безнаказанно. Первыми его всегда ощущают невинные. Из уст младенцев и грудных детей…