В самом Мэннингтри происходят в высшей степени странные и необъяснимые события, которые можно истолковать только происками дьявола.
Уильям Роубуд, пивовар, рассказывает об из ряда вон выходящем случае – его жена, новая госпожа Роубуд, морозным воскресным утром сидела на кухне, они как раз собирались отправиться в церковь. И вдруг она обнаружила, что в ее юбках полно вшей – «их было столько, хоть сметай помелом». Это было тем более странно, что госпожа Роубуд – чистоплотнейшая женщина и, по общему мнению, в здравом уме. Зажав одну из этих ужасных тварей стаканом, Роубуд обнаружил, что она не похожа ни на одну вошь из тех, с кем он имел несчастье быть знакомым; она была длинная и тонкая – словно женский мизинец.
Отношения в семьях обостряются. Люди прикованы к дому суровой погодой, и вот сестра выступает против сестры, брат против брата, служанка против хозяйки и муж против жены. Под обеденными столами пихаются ногами, с тарелок утаскивают пельмени, воротят носы в течение короткой обеденной молитвы, неуклюжие малыши портят амбарные книги. Все то же серое платье на кровати, все тот же серый туман, наползающий со Стоура, все то же деревянное распятие на выбеленной стене. Рано или поздно вы хотите вытащить гвоздь, на котором оно висит, и перевернуть его вверх тормашками, просто чтобы хоть что-то выглядело иначе. Ну, вы знаете, что говорят о праздных руках и Дьяволе.
В праздничный день веселья не наблюдается – слово «Рождество» неразрывно связано со словом «Месса» – самой католической из лексем, поэтому большинство Благочестивых горожан решает, что лучше сделать вид, будто этот день вовсе не особенный. Церковь Святой Марии закрыта, а магазины открыты (хотя на полках почти ничего не осталось). Спустя неделю, или около того, накануне морозной Двенадцатой ночи, приходят новости в виде местного адьютатора[8], прибывшего из Уилли – он стоит у Рыночного креста, размахивая перед недоумевающей толпой намокшим экземпляром «Mercurius Civicus», и вещает что-то про Чешир. Он говорит, что в Бартомли в Чешире люди короля под командованием лорда Джона Байрона обнаружили приверженцев парламента – двенадцать, или двадцать, или около ста двадцати человек, в зависимости от того, кого спросить, и все добрые пуритане, – засевшими в церкви. Кавалеры разожгли костер, чтобы выкурить их оттуда. Обгоревшие, задыхающиеся, еле стоящие на ногах люди выбрались наружу, в морозное сияние Сочельника, где на них злобно набросились люди лорда Байрона. Людей парламента раздели, избили, и тело каждого из них в тысяче мест тысячу раз пронзили сияющие королевские мечи.
Голодные и изнывающие от скуки мужчины и мальчишки воспринимают эту новость как своего рода сигнал; это причина возобновить грабежи, которые стихийно вспыхивали в долине Стоура весь этот год. Поскольку на приемлемом для поездки верхом расстоянии почти не осталось подтвержденных католиков, малейшее подозрение в симпатиях к папизму становится достаточным условием для их внимания: даже безобидного доктора Крока разбудил брошенный в окно кабинета кирпич, а из кладовой доктора пропали три банки квашеной капусты.
Дома аристократов грабят, старинные портреты сваливают в ухоженных садах – скоро их сожгут; лица над старинными оборками накрахмаленного кружева благосклонно взирают на своих преследователей. Мальчики возвращаются домой в промокших бриджах, липких до колен от хорошего портвейна из затопленных винных погребов, что выглядит так, словно они побывали в кровавой переделке. Один парень скачет на своей кобыле галопом по Саут-стрит – к седлу приторочено разорванное желтое шелковое платье – и кричит: «Смерть королеве Марии! Адский огонь епископам!» И кто-то аплодирует им, а кто-то говорит, что они немногим лучше левеллеров[9], раз такое вытворяют. А те, у кого еще остались дорогие украшения или хорошая посуда, выходят ночью в свои сады и хоронят их в стылую землю, насколько могут глубоко. В конце концов, есть шанс, что конец света наступит еще не скоро.
Томаса Бриггса, которого на второй неделе января съела лихорадка, похоронить не смогли. Он и до болезни был маленьким мальчиком, а к концу стал едва ли толще прутика, но тем не менее в мерзлой земле не получится выкопать достаточно глубокую могилу. Его тело лежит в сарае, медленно разлагаясь. Прослышав об этом, оборванные дети Райтов однажды ночью проникают туда и, затаив дыхание, подначивают друг дружку потрогать его, – потрогать мальчика, которого Дьявол и его прислужницы унесли в ад.
1644
И все же есть мнение, что в мире живут некоторые, и из этих некоторых небольшая часть – в Англии, которые ведают больше, чем говорят, и, либо через Видения, либо через Голос, они имеют представление о грядущих событиях, да, даже от благословенных Ангелов.
13. Бродяжничество
Представьте скрюченную старуху, одетую в лохмотья, которая в одиночестве пробирается по глубокому снегу. Теперь оборвите подол ее платья, и пусть он намокнет от снега, покройте лысеющую голову тонкой вязаной шалью. От нее разит – вы можете чувствовать этот запах на расстоянии вытянутой руки – жиром, куриным дерьмом, плесенью и смущением. Волосы, что еще остались, не прибраны и сбились в грязные колтуны. Покройте прозрачную синеву ее глаз пеленой бельма. Теперь пусть она еле тащится, сгорбившись, опираясь на трость. Медленно. Нет, еще медленнее. Она бредет, а вокруг – тишина, быть может, только пара ворон перекликается в прозрачном подлеске. Старуха совершенно одна в этой глубокой, не обещающей ничего хорошего белизне. Теперь добавьте совершенно пустой желудок. А теперь решайте. Вы предложите ей помощь? Вы вообще захотите прикоснуться к ней?
Старая матушка Кларк известна, в частности, своими цыплятами. Она поет им старые матросские песни. Вот и в начале этой зимы она поместила цыплят в доме, и ей доставляло удовольствие наблюдать, как они робко клюют крошки вокруг непривычно большого корпуса кровати или вокруг котла, такие жирные, с глазами, как у рептилий. Она не обращала внимания ни на белые полоски экскрементов на ножках стола, ни на вонь от их линьки. Когда цыплята начали умирать, она не могла заставить себя их есть, так что выносила их, таких легких у нее на руках, на мусорную кучу, где их с благодарностью принимали лисы. Никто не приходил к старой матушке Кларк неделю или даже больше. Ни какая-нибудь ясноглазая забеременевшая мисс из города, ни какая-нибудь рассеянная старая мадам, появившаяся просить покровительства у святого Петра или Павла с помощью сита и ножниц, чтобы нашлось пропавшее памятное кольцо или зарытый браслет. Ни Бельдэм Уэст, ни Маргарет Мун, ни вдова Лич. Ни я. Она предполагает, что дороги из города замело. Или что про нее забыли. Или что она, возможно, уже умерла, и эти нетронутые поля девственно чистой белизны и тишины – это уголок Чистилища.
Я не представляю, чем она могла заниматься в своей лачужке, одинокая и голодная, в те пронзительно ледяные недели посреди зимы.
Но сейчас она держит путь через Уормвудский холм. Возможно, ей грезится, что она единственная осталась в живых во всей этой жалкой местности. Что она проспала звуки труб, под которые ангелы вытаскивали всех, еще сонных, из кроватей и забирали на небеса, а ее случайно проглядели. Возможно, она мечтает, что когда доберется до фермы Миллеров, там никого не окажется, а когда она войдет, то обнаружит на кухонном столе дымящуюся свиную отбивную.
Возьмите старуху. Отрежьте ей ногу, и пусть ее желудок будет пуст. Оставьте ее на милость соседей. Поместите перед ее внутренним взором свиную отбивную под яблочным соусом, большую и сочную, и кружку приличного пива. Почувствуйте, как ее рот наполняется слюной от предвкушения.
Обогнув вершину холма, матушка Кларк видит тонкую струйку дыма из дымохода Миллеров. Джеймс Хокетт, их работник, колет дрова на дворе, когда она добирается до входа.
Заслонив глаза от невыносимо яркого утреннего солнца, Хокетт выпрямляет спину, чтобы посмотреть, как скрюченная фигура пробирается по снегу к усадьбе хозяина. Он видит, как старуха осторожно спускается по холму, открывает калитку и ковыляет по садовой дорожке, которую он утром как раз очистил от снега. Прежде чем матушка Кларк доходит до двери, Лиа Миллер – его хозяйка, статная женщина двадцати пяти лет, с дремлющим ребенком на руках и еще одним на подходе, судя по большому животу, – открывает ее. Госпожа Миллер настороженно смотрит на матушку Кларк. То же самое делает ребенок на материнских руках, сунув в рот большой палец. Прелестное дитя со светлыми кудряшками – именно таких представляют, когда рассказывают сказки про колонии, о том, как краснокожие похищают маленькую девочку ночью из ее кроватки и уносят прочь, чтобы отдать своему вождю на съедение.
– Привет вам, госпожа Миллер.
Матушка Кларк поднимает скрюченную руку, чтобы заслонить от солнца глаз, который еще видит.
Дверь лишь слегка приоткрыта, и в основном отделяет хозяйку от посетительницы.
– Доброго утра, матушка, – говорит госпожа Миллер без особого воодушевления.
– Она уже такая большая, не правда ли? – решается продолжить разговор матушка Кларк, показывая на Прелестное Дитя, которое с материнских рук смотрит широко распахнутыми глазами на столь древнего гостя, ничем не отличающегося от вызывающего жалость привидения из сказок на ночь.
Лиа Миллер позволяет себе благосклонную улыбку.
– Да. Весной будет четыре. С Божьей помощью.
С Божьей помощью, потому что с Прелестными Детьми то и дело случаются всякие ужасные вещи.
– Да благословит вас Господь и сохранит вас обеих.
Тишина. Матушка Кларк стучит ногой об ногу, будто стряхивая камень. Хокетт видит, как ее пошатывает.
– Могу я попросить… – она опускает голову, скорее от усталости, чем в мольбе, – видите ли, я пришла попросить, если я могу побеспокоить вас такой просьбой, немного хлеба и, возможно, капельку масла.